— А что нам остаётся? Устроить бунт? Убежать? Куда? За границы, которых не существует? Мы – часть Цирка. Ты сам это знаешь, Оборотень.
— Но это не значит, что я перестану бороться, — резко ответил тот. — Я не хочу просто ждать. Я не хочу снова забыть себя.
— Разве ты ещё помнишь, кто ты?
Тишина.
Вампир опустил взгляд, пальцы чуть крепче сжали грани стекла.
Оборотень отвернулся, его грудь тяжело вздымалась. Он вытащил из кармана медную монету и небрежно прокрутил её между пальцами. Ему нужно было чем-то занять руки, иначе накатившее раздражение грозило вырваться наружу.
В дальнем углу, поджав ноги, у зеркала сидела Девушка-Призрак. В слабом свете лампы её лицо казалось ещё бледнее, а глаза — печальнее. Она смотрела на своё отражение так, будто пыталась вспомнить, какой была раньше. Или убедиться, что ещё существует.
— Мы устали, Арлекин, — наконец, сказала она тихо. — От этих спектаклей. От самих себя. От бесконечного повторения одного и того же.
Арлекин вздохнул, растирая висок.
— Это цирк, дорогая, — он развёл руки. — Здесь всё повторяется. В этом суть.
— Но зачем? — голос Оборотня сорвался на рычание. — В чём смысл? Что хочет эта тварь? И где мы так провинились в прошлой жизни, что вынуждены влачить такое жалкое существование?
Он резко встал, сбив бокал со стола. Стекло с глухим звуком ударилось о пол, но не разбилось.
Вампир чуть заметно улыбнулся, не поднимая глаз.
— Ты всегда задаёшь эти вопросы, — сказал он. — Но ответов всё равно нет.
Оборотень зло дёрнул уголком рта.
— Может, потому что мы даже не пытаемся их найти?
Арлекин всплеснул руками.
— О, хватит, — с наигранным отчаянием выдохнул он. — Давайте не сегодня. Можно хотя бы один вечер провести без философских рассуждений о смысле нашего существования? Как будто мы труппа, ставящая Шекспира, а не проклятые циркачи!
Он трагично прижал ладонь ко лбу, изображая крайнее изнеможение.
— Хотя, если подумать… Быть или не быть… Да, пожалуй, у нас с этим действительно проблемы. Давайте откроем кружок любителей трагедии: «Бренность бытия». Я даже сделаю афишу!
Он картинно изобразил прямоугольник в воздухе, словно вывешивая невидимое объявление.
— О, и специальное предложение! Первое заседание бесплатно, второй вопрос о смысле жизни — в подарок!
Шутка Арлекина повисла в воздухе, не вызвав ни смеха, ни улыбок.
Вампир откинул голову назад и прикрыл глаза.
— Мы все устали, — тихо сказал он. — Просто кто-то боится в этом признаться.
Оборотень сжал кулаки, словно хотел сказать что-то ещё, но промолчал.
Девушка-Призрак осторожно провела пальцами по стеклу зеркала.
— Но что нам делать?
Ответа не последовало.
Только слабый шорох ветра, пробирающегося под полог шатра.
Только их дыхание, сливающееся с тишиной.
Только осознание, что выхода нет.
Другой жизни они не знали.
Арлекин взял бутылку вина, плеснул в свой бокал и, подняв его, качнул в воздухе:
— За цирк и бесконечное веселье? Или за свободу, которая нам недоступна?
Никто не поддержал тост.
Но через мгновение, как всегда, они засмеялись.
Громко, ярко, с ноткой истерики в голосе.
Потому что смех — единственное, что у них осталось.
Ветер за стенами шатра колыхал выцветший бархат, напоминая, что торжество тьмы продолжается.
Глава 4
Утро в этих стенах наступало плавно, просачиваясь в шатры, словно серый туман, липкий и холодный. Небо, укрытое тяжёлыми облаками, давило сверху, и даже воздух был густым.
Днём цирк терял всю свою магию. Иллюзии рассеивались, обнажая пошарпанные вывески, рваные афиши и шатры, когда-то пылавшие яркими цветами, а теперь выцветшие до грязно-жёлтых и бурых оттенков. Деревянные помосты покрывались трещинами, канаты прогнивали, а проржавевшие карусели стояли в мёртвом оцепенении, раскачиваясь под порывами ветра. Казалось, сам воздух в этом месте был пропитан временем, которое здесь не шло, а разлагалось. Лишь лёгкий ветер шевелил покосившиеся флажки, и в этом шелесте слышался чей-то шёпот, словно эхо заблудших голосов.
Тусклое солнце едва пробивалось сквозь свинцовые облака, и его свет не приносил ни тепла, ни утешения. В этом месте даже день не дарил облегчения.
Труппа лениво просыпалась. Праздничная ночь сменилась привычной апатией. Кто-то так и не добрался до своих мест, оставшись там, где настигла усталость или объятия небытия. Пропитанное вином безразличие ещё держало их в сонной неге, но цирк не ждал.
Арлекин поднялся первым. Его фургон для реквизита был в том же беспорядке, что и всегда: разбросанные маски, потертые ткани, старые афиши. Он присел на край сундука, потёр виски, вспоминая, сколько раз за последние… дни? недели? годы? он просыпался так же.