– Ты знаешь этих девушек?
Нестор молчал.
– Ты знаешь этих девушек!?
Подоров не сводил глаз с фотографий. Жикин подождал ответа еще с десяток секунд, но, не дождавшись, спрятал фотографии в карман.
– Покажи еще раз, я не рассмотрел!
– Ты все прекрасно рассмотрел. А теперь отвечай, ты знаешь этих девушек?
Потрошитель облизал сухие, потрескавшиеся губы, и, дернувшись, приблизился к Жикину, что тот слегка отступил назад.
– Я думаю, что вы, следователь, сами знаете ответ. Он сказал мне, что наша встреча будет скорой и неизбежной. Он просил передать – «Игра только начинается!»
Константин дождался, пока Нестор отодвинулся обратно, и, выждав еще небольшую паузу, сказал:
– Да. Я знаю ответ. Это ты их убил. Их всех. Я сразу вижу подчерк дилетанта, неумёхи, такого как ты. Бездаря, у которого фантазии хватило только на такое. Ты просто жалкое ничтожество.
Жикин встал со стула и направился к двери.
– Нет! НЕТ! Я художник. Я творец! А это… это не моя бездарность. Вы… вы жалкие ублюдки ничего не понимаете. – Его буквально трясло. Кровь прибила к щекам. Глаза выпучились как у бешеного зверька. Он дергал руками сдирая наручниками кожу на руках.
– Хорошо. – Константин вернулся и уселся за стол. – Тогда расскажи мне, кто убил этих девушек, если не ты? – Он чувствовал, как страх поглощавший его как бесконечная тьма, рассеялся. Он ощущал прилив сил, которого не было давно. Как старый механизм пылившейся десятки лет в пыльном подвале, заработавший после встречи с масленкой.
Нестор сглотнул.
– Я не знаю, кто это сделал.
– Хм-м. Хорошо. Допустим, я тебе верю. Но у меня есть еще несколько вопросов – как ты выбрался из психушки? Кто тебе сулил нашу встречу, и о какой, мать твою игре ты говорил?
Нестор откинулся на спинку стула, на столько на сколько позволяли сделать это наручники. Он осмотрел комнату и его словно перекосило. Его глаза наполнились страхом. Он опустил голову, и едва слышно начал свой рассказ.
Нестор лежал скрученным в позе зародыша укрывшись тонкой простынкой, поверх которой лежал колючий, жесткий – переживший не одну стирку и кипячение, –плед. Его глаза были открыты. Он смотрел на трещину в углу своей комнаты и думал о своде. Но не о той, какой ее видят все окружающие. У него была своя свобода, к которой он стремился пятнадцать лет с момента его заточения. С первого дня, как его привезли в смирительной рубашке с позорной маской на лице, прикованного к инвалидному креслу, он думал, как выбраться из лечебницы. Но честно сказать, эта маска произвела фурор в «психушке». Когда еще не полностью поехавшие постояльцы видели Нестора – сопровожденного внушительным конвоем, – они визжали от страха. Были и те, кто обмочил штаны. Конвоиры старались как можно быстрее доставить заключенного в его апартаменты, уготованные ему до самой смерти.
С первого того дня, Нестор горел желанием выбраться. Это желание уничтожало его изнутри, а спустя время взялось и за настоящую, живую плоть. Пятнадцать лет мук и страданий лишь из-за простого желания выбраться.
В его комнате, ширина которой была меньше его роста, было небольшое окно, размером с книгу, и на высоте чуть выше его головы. Ему приходилось изощряться, чтобы достать до этого клочка мнимой свободы. И это лишь только подначивало его, чтобы совершать все то, что он делал. А творил он страшные вещи.
Не повезло многим, но больше всего досталось симпатичной медсестре. Она была еще совсем юна и не понимала, насколько серьезен «Корпус пять». В этом корпусе работали только закаленные, прожженные временем, болью и ошибками врачи и санитары. На этой смене – а была она вечерней, – выпало дежурить заместителю управляющего «Корпусом пять», трем санитарам, двум охранником и четырем медсестрам. С кадрами тогда была настоящая проблема. И, как по велению злого рока, в тот вечер произошло ЧП. Сама мать природа подавала знаки в виде раскатистого грома и ярких, бордовых молний. Одна из таких молний угодила в трансформаторную будку и обесточила «Корпус пять».