Константин вспомнил, что Борщев заострил внимание на открытой двери. Буковский всегда закрывал дверь. Это было негласным правилом. Он был не один в ту ночь. И Жикин хотел это доказать.
Машина с визгом остановилась в переулке около морга. Константин оставил двигатель работающим на холостых оборотах и рванул к моргу. Дверь была заперта. «Негласное правило». Дверь всегда должна быть закрытой. Но почему в ту ночь Буковский открыл дверь? Если он собрался уходить, то почему не дождался Борщева. Что заставило его вернуться?
Жикин надавил на звонок.
Тишина.
Он надавил еще раз.
Дверь по-прежнему никто не открывал.
Константин забарабанил в дверь и едва сдержался, чтобы не начать колотить ногами, как раздался щелчок. На пороге появился заспанный парень в помятом белом халате. Его русые кудрявые волосы слегка примялись с правой стороны, на которой он, скорее всего, уснул.
– Вы в своем уме? Чего барабаните?
Жикин оттолкнул парня в сторону и вбежал в коридор морга. Перед глазами все поплыло. Он прижался плечом к стене и едва не рухнул, но сумел устоять на ногах.
– Константин Юрьевич, вам плохо?
Жикин помотал головой, и, опираясь рукой на стену, медленно дошел до «смотровой». Он посмотрел на левую стену, где еще несколько дней назад лежал Буковский в луже собственной крови. Перед глазами навис туман. Оттолкнувшись от стены, он рухнул на металлический стол и опрокинул поднос с хирургическими инструментами. Металлическое лязганье разнеслось по всему коридору и эхом отдалось в голове. Казалось, что из ушей пошла кровь.
Шатаясь, он дошел до холодильного шкафа и буквально на ощупь нашел камеру под номером девятнадцать. Жикин схватился за ручку и ощутил неописуемый холод, словно сама смерть схватила его за руку. Он дернулся. Константин потянул на себя холодильную ячейку и та почти, что нехотя подалась на него. Его сердце замерло в предвкушении. Он приложил еще немного усилий, и камера открылась сантиметров на пятьдесят. Этого было достаточно, чтобы увидеть что внутри.
Она была пуста.
– Константин Юрьевич, что случилось? Вам нужна моя помощь?
– Кто, – Константин сглотнул, – лежал в этой камере. – Он еле держался на ногах.
– Не знаю. Девушка какая та. Её увезли минут двадцать назад на юго-западное кладбище. – Парень явно не понимал, что происходит.
– Где регистрационный журнал? – на выдохе спросил Жикин.
Парень указал рукой на серую тетрадь лежащую на столе и уже было потянулся к ней, как Жикин рухнул на стол своим телом и открыл журнал. Перед глазами все плыло. Ощущалось странное жжение и сухость. Он сильно хотел пить.
Камера девятнадцать…
Камера девятнадцать…
Камера девятна…
– Вот! – вскрикнул Жикин. – Камера девятнадцать.
Он сосредоточил взгляд, и как маленький ребенок, который только учился читать, по слогам прочел запись журнала и шепотом произнес:
– Этого не может быть.
Жертва не опознана.
Суицид.
Зубченко стукнул кулаком по столу, и боль от удара прошла до локтя, но прокурор не подал вида.
– Нестор, я последний раз предлагаю, признайся в убийстве этих девушек. Ты понимаешь, что повторно тебя не оформят в лечебницу. Ты труп Нестор. Тебя ждет расстрел!
– Я не убивал их!
– Чушь! Нестор, мы взрослые люди и оба знаем, что именно ты причастен к этим убийствам. Только такой больной ублюдок способен на подобное. Только ты, Нестор. Только ты.
– Да, я убил того мужика ради машины, но мне так велели.
– Кто? Тот ночной рыжеволосый гость? Ты в своем уме? И куда он делся? Испарился?
– Да. Он испарился. Я же рассказывал и вам, и Жикину! Вы идиоты мать вашу, что не хотите в это верить! Он был! Он существует и перебьет вас как собак!
Нестор рассмеялся как полоумный. Слюна долго свисала с его нижней губы, а после упала на брюки, выданные ему после задержания.
– Ты псих! Ты, мать твою долбанутый на всю голову! Будь моя воля, я бы пристрелил тебя прямо здесь, без суда и следствия.
Зубченко сдерживал себя из последних сил. Он благодарил Господа, что оставил пистолет у Крысова, ибо он высадил бы в Подорова всю обойму. Его смех, его раздвинутые в улыбке потрескавшиеся губы и глаза налитые безумием. Да, его глаза. Они гипнотизировали, пугали по-настоящему. Холодные, бездушные глаза. В них читалась лишь смерть и муки. Муки тех, кому не посчастливилось заглянуть в них.