– Не могу сказать с уверенностью, но эти, как вы их назвали рисунки, относятся к временам язычников. И это не совсем то, что мы привыкли понимать в привычном нам язычестве. Ещё будучи молодым преподавателем, я ездил в командировку на Дальний Восток, где впервые и узнал об этом мифе – профессор отпрял от стола и откинулся на спинку кресла. – Информации об этом, можно сказать, почти нет, и я уже смутно помню, но кое-что осталось в моей памяти. Так вот, эти рисунки относятся к поклонению не божеству, а злому духу.
– Это как? – поинтересовался Жикин.
– Сложно сказать, но были поселения, где верили, что Богам было плевать на них, и тогда они принялись молиться духам, преподносить жертвы, совершать обряды. Опять же информации почти нет, какие обряды проводились, какие жертвы приносились, да и особых подтверждений всему этому очень мало, за исключением вот этих двух изображений.
Лобачев указал на две фотографии, показанных следователем.
– А есть ли вероятность, что сейчас появилось больше информации касаемо этого мифа?
– Возможно. Поймите, еще будучи юнцом мне показалась вся эта история байкой, и лишь увиденные жертвенные камни с нарисованными символами, как на фотографиях, меня заставили поверить в это. Конечно, есть вероятность, что кто-то продвинулся в исследовании Буджу…
– Буджу?
– Ах да. Простите, возраст. – Профессор улыбнулся и легонько постучал себя по голове. – Злого духа называли Буджу, и верили, что если ему принести жертву, то он отплатит богатством, или вообще – исполнит любое желание.
– Что-то похожее на джина? – Константин записывал в блокнот слова профессора.
– Да, только лишь желания исполнялись ценой чьей-то жизни. Буджу относится к злым духам, так как в некоторых летописях, он воровал детей, потрошил и ел людей, изощрялся разными способами. Навлекал на людей беду, появлялся в самые тяжелые минуты их жизни и обещал помочь за небольшую плату.
– Какую плату?
– Жизнь, – задумчиво произнес Лобачев.
Константин посмотрел на задумчивого профессора, который непроизвольно теребил манжет поношенного шерстяного пиджака. Маленький кабинет Лобачева умещал скромных размеров письменный стол, несколько шкафов забитых книгами, и старый тяжеленный сейф, сделанный еще в послевоенное время и выкрашенный голубой краской. На стенах висели под плотным слоем пыли грамоты и благодарственные письма, потрескавшаяся и пожелтевшая от солнечных лучей карта мира, датируемая одна тысяча девятьсот восемьдесят вторым годом. Все это выглядело таким же старым и тоскливым, как и сам профессор.
– Хорошо, Виссарион Евлампиевич, а вы, когда-либо использовали эти знаки, символы в своих лекциях?
– Да, определённо к презентациям некоторых лекций я вставлял фотографии с той поездки, но не могу сказать, когда это было. Да и лекции по мифологии и язычеству я уже давненько не читал. Мало кому это интересно. Как и я сам – после задумчивой паузы, Лобачев посмотрел на часы, и, встревожившись, обратился к следователю. – Если у вас ко мне больше нет вопросов, то я вынужден идти. Занятия, сами понимаете.
Константин одобряюще кивнул, собрал со стола фотографии и сложил их в сумку, после протянул руку профессору. Когда Лобачев ответил тем же, и их руки соприкоснулись, Жикин почувствовал насколько были холодными ладони профессора. Они были сухими, кожа грубая и потрескавшаяся, словно он сжимал в руках использованную наждачную бумагу. Что-то странное было в этом рукопожатии, словно оно было последним.
Жикин поспешил покинуть кабинет и выйти на улицу на свежий воздух. Он спустился по лестнице, прошел по длинному холлу с высокими потолками, полами из мраморной крошки, и стенами с монументальной живописью. На выходе он попрощался со скучающим за свежим выпуском сканвордов охранником и вышел на задний двор, где оставил свою машину.
Константин остановился у клумбы, где с весны по осень наверняка расцветают и изливают сладкий аромат бархатцы, петунии, клематисы и мускари с примулами. Он глубоко вдохнул стылый воздух и попытался избавиться от ощущения холодных рук Лобачева, как заметил профессора, мчащегося к автомобильной парковке. Лобачев остановился около старенько Джипа Гранд Чероки и второпях искал ключи по карманам плаща.
– Виссарион Евлампиевич, еще раз здравствуйте. Я думал у вас занятия?