— Нет! — вслух воскликнул он. Голубые глаза были у Рамоны. У Катрин глаза зеленые. Неужели он уже путает свою живую жену с умершей?
Если только у него еще вообще была жена. Двадцать дней прошло с тех пор, как стража ворвалась в их спальню, арестовала их и увела по разным коридорам. Она оттолкнула их руки и сама пошла вперед под черными зрачками стволов. Она держалась уверенно и гордо, хотя на глазах у нее блестели слезы.
Мак-Кормак стиснул руки с такой силой, что побелели суставы пальцев. Боль сейчас была другом.
"Нельзя, — вспомнил он. — Если я буду терзаться тем, что сейчас для меня недоступно, я сам сделаю за Снелунда его работу. Что еще я могу сделать? Сопротивляться до конца."
Не в первый раз он вызвал в воображении существо, с которым ему когда-то довелось встретиться, — воденита, огромного, чешуйчатого, хвостатого, четырехногого, с лицом ящера, но дружественно настроенного и более мудрого, чем многие ему подобные.
— Вы, люди, странные существа, — его глубокий голос гудел. — Вместе вы можете показывать примеры такой храбрости, что лежит у грани безумия. Но когда поблизости нет никого, кто может заранее объяснить вашим людям, как им предстоит умирать, воодушевление быстро покидает их и сменяется полным упадком духа.
— Дело, я полагаю, в наследственности и инстинктах, — отвечал ему Мак-Кормак. — Наша раса начинала как стадные животные.
— Тренировка может побороть инстинкт, — возразил дракон. — Разве разумное существо не может заниматься самотренировкой?
Мак-Кормак кивнул сам себе.
"Что ж, я этого проклятого наставника заполучил. Может быть, однажды кто-нибудь — Катрин или дети, подаренные мне Рамоной, или какой-нибудь мальчик, которого я никогда не видел, сумеют полностью преодолеть инстинкт".
Он лег на скамью — единственная мебель, если не считать раковины и санитарного узла, — и закрыл глаза.
"Попытаюсь до обеда мысленно поиграть в шахматы за двух человек. Дайте мне достаточно времени, и я в совершенстве овладею техникой. Перед самой едой я еще раз займусь гимнастикой. Эта кашица в мягком сосуде немного потеряет, если остынет. Возможно, позже я смогу уснуть."
Он не снял своей импровизированной завесы. Объектив регистрировал человека мужского пола, высокого, стройного, более активного, чем это представлялось из-за его обычной немногословности. Мало что выдавало в нем его пятьдесят стандартных лет — лишь проседь в черных волосах, да глубокие морщины на длинном худом лице. Он никогда не прятал лица от непогоды чужих планет, никогда не менял своих черт. Кожа его всегда оставалась смуглой и жесткой. Выступающий нос, прямой рот, выдающийся вперед подбородок завершали облик типичного долихоцефала. Большие глаза под нависшими бровями походили на кусочки льда. Когда он говорил, голос его звучал твердо; а за декады службы на границах Империи, вне родного сектора, он утратил акцент Энея.
Он лежал, и воображение его было так сконцентрировано на образах противников-шахматистов, что он не обратил внимания на первый взрыв. Лишь когда послышался второй — "крак!" — и стены дрогнули, до него дошло, что этот — уже второй.
"Что за шум?" — он вскочил на ноги.
Звук третьего взрыва был низким, металл ответил ему гулом.
"Тяжелая артиллерия, — подумал он. Пот выступил у него на лице, сердце застучало быстрее. — Что случилось?"
Он бросил взгляд в обзорник. Ллинатавр был все таким же безмятежным и безразличным.
У дверей послышался шум. Пятно возле ее молекулярной ловушки сделалось красным, потом серым — кто-то резал дверь бластером. Мак-Кормак услышал голоса, сердитые и взволнованные, но слов различить было невозможно. Выпущенная кем-то пуля прожужжала в коридоре, ударилась о стену и улетела в никуда.
Дверь была не особенно толстой, она служила лишь для того, чтобы удержать человека. Она быстро поддалась и потекла вниз, собираясь на полу в лавовый ручей. Пламя бластера ворвалось в дыру, еще больше ее увеличивая, и Мак-Кормак отпрянул, ослепленный его блеском. Запах озона ударил ему в ноздри. На мгновение в голове его мелькнула безумная мысль: "Ну можно ли так обращаться с оружием?"
Пистолет перестал изрыгать пламя, дверь широко распахнулась, и в камеру бурей ворвалось с дюжину мужчин. На большей части из них были синие морские мундиры. Двое казались роботами в боевой броне. Они тащили за собой на полозьях огромную энергопушку Хольберта. Один был негуманоидом — допнарианский центороид, превосходящий размерами даже облаченных в броню людей. На его теле, лишенном какой бы то ни было одежды, висел целый арсенал, но он оставил его в кобурах, отдав предпочтение боевому топору, чье лезвие было окрашено красным. На обезьяньем лице существа сияла широкая улыбка.