В этот момент нечто определенно занимательное прервало их разговор. Снова раздался стук в дверь, но теперь она открылась, хотя граф войти не разрешал. Собеседники повернулись к крепкому человеку, который недавно уже стоял здесь. Помощник был, очевидно, взволнован настолько, что даже не дождался позволения войти, у него было бледное перекошенное лицо, словно он только что столкнулся со всеми адскими легионами. Он шагнул через порог, не произнеся ни слова, и направился прямиком к своему застигнутому врасплох сеньору.
― Что происходит? ― прогремел недовольно граф.
Вошедший что-то забормотал, но потом, заметив еще человека, который с любопытством рассматривал его, сделал графу знак приблизиться. Баттифолле устало поднял свое громадное тело, готовый выслушать помощника, который не хотел говорить громко в присутствии гостя. По пути он задел доспехи, и раздался звон металла. Помощник снова поприветствовал графа, словно не был здесь недавно, и стал шептать на ухо графу так взволновавшие его новости. Данте наблюдал за лицом наместника, стараясь догадаться по его выражению о содержании этих вестей и о возможных последствиях. Поэту показалось, что он заметил блеск в глазах наместника, слабую улыбку, скрытую в уголках губ. Он был уверен, что его опасный гостеприимный хозяин слушал новости с внутренним удовлетворением, которое не хотел показывать. Он ничего не ответил своему помощнику, когда тот закончил свой торопливый монолог. Граф спокойно отошел от него, быстрым движением, с неожиданной для человека его сложения ловкостью граф поднял с пола свое военное облачение. Его помощник подошел, чтобы помочь надеть доспехи. Граф снова переменился ― превратился в могущественного и величественного воина. Теперь он словно навсегда избавился от мирного вида утонченного дипломата, циничного и хитроумного, каким представал до сих пор перед Данте, стремясь внушить ему доверие.
― Кажется, коммуна наконец решилась на какие-то действия, ― неожиданно пояснил граф.
Дрожь охватила поэта. Похоже, граф хотел сказать, что линчевание ему все же понадобилось. Данте представил себе однорукого калеку в зеленой шапке, толкавшего горожан на решительные действия, иногда даже наносившего первый удар, но тут же удалявшегося от толпы с чувством превосходно выполненного долга. Перевод узников в тюрьму коммуны не был настолько бессмысленным, как могло показаться. Срок, отпущенный Данте, сокращался. Приближался конец этой пугающей истории. Исполнялись худшие предчувствия поэта, и не хватало только его фигуры, чтобы наступила кульминация. У него задрожали ноги. Он подумал, что если бы ему понадобилось встать, он бы тут же упал ничком на пол. Он разглядывал графа, воинственного, строгого; металл на его доспехах сверкал, от него отражалось пламя свечей. Граф смотрел на поэта некоторое время так тяжело и страшно, что показалось, будто прошла целая жизнь. Он поднес одну ладонь к подбородку, словно сомневался в чем-то, о чем-то размышлял. Поэт подумал, что, возможно, в эти секунды решалась его судьба.
― Но если мы выиграли борьбу против насилия, мы не должны упустить победу, ― произнес наконец Баттифолле. ― Нельзя допустить, чтобы пролилась кровь, будь это гнев толпы или торжество справедливости.
После этого он повернулся, готовый выйти из дворца и объехать улицы Флоренции, подобно победителю Цезарю. Прежде чем уйти, он обратился к поэту. Оба знали, что эти слова станут последними в их встрече, однако ни один не захотел попрощаться.
― Я бы советовал вам, ― сказал граф, ― не выходить из дворца и не показываться в городе.
Глава 55
Это был не просто совет: как выяснилось позже, граф установил запрет на выход из дворца. Баттифолле почти полностью запечатал дворец. Хотя передвижение внутри было вроде бы свободным, входы и выходы строго охранялись, и разрешение на выход получило ограниченное число людей. Данте не был включен в эту группу, в чем вскоре смог убедиться, подойдя, как обычно, к выходу на улицу Проконсоло. Он сделал это, чтобы узнать, насколько сильно заинтересован или не заинтересован граф в его пребывании во дворце, потому что, только зная желания гостеприимного хозяина, можно было понять и, может быть, предвосхитить его намерения.