В огромной комнате было что-то мистическое, если смотреть на нее глазами простого народа. Большие медные котлы, кастрюли и горшки, разбросанные повсюду, заставляли думать о кухне ведьмы. Металлические ступки, необходимые для размягчения и растирания пищи, напоминали таинственную лабораторию алхимика. Большие глиняные кувшины стояли между мясом и горящими углями в печах, здесь же была настоящая коллекция ножей всех форм и размеров…
Внимательный Кьяккерино предложил поэту сесть на табурет, облупившийся и сальный, рядом с огромным столом. Это была часть ствола колоссального дерева, разделенного посередине. Внизу, где ствол держался без особой крепости на четырех козлах, он сохранял морщинистую древесную кору. На поверхности этого стола со множеством дырок для факелов и отметок от ножей остались грязные кровавые и сальные пятна. Тут же лежали остатки потрохов и кожи курицы или какой-то другой птицы и красный, распухший петуший гребень, прилипший на углу. Поэт сел рядом со столом, глядя на эти брошенные куски, которые его отнюдь не успокаивали, и закрыл глаза, ожидая, пока головокружение прекратится. Когда он снова открыл их, то увидел перед собой Кьяккерино, который держал в руках дымящуюся чашку.
― Возьмите, мессер, ― вежливо сказал он. ― Ваше тело скажет вам спасибо.
С легкой улыбкой благодарности Данте взял миску. Он попробовал отвар ― тот был еще слишком горячим. Отвар был терпким на вкус и жирным. Поэт предположил, что он приготовлен в одной из кастрюль, стоявших на полу, из остатков петуха или курицы. Может быть, из тех, чьи останки лежали на этом столе. Тепло чашки в руках и жидкости в теле успокоили его, и поэту стало легче. Изменения должны были быть заметны, потому что его внимательный помощник тут же поинтересовался его самочувствием.
― Вам стало лучше? ― спросил он с тревогой.
Данте выжидательно посмотрел на него. Этот любезный и полезный старик продолжал внушать ему доверие. К тому же у поэта не было другой надежды. Данте Алигьери, гордый флорентиец, который был членом самого высшего суда своей родины, который смотрел в глаза папе и императору, зависел теперь от доброй воли старого сплетника и плохого работника, самого неуклюжего слуги. И ему Данте вверил себя, более не сомневаясь.
― Кьяккерино… ― пробормотал он тихо, опасаясь, что остальные могут их услышать, ― я отчаянно нуждаюсь в твоей помощи…
Слуга смотрел на него ошеломленно. Должно быть, ему было трудно поверить, что он может помочь славному гостю его хозяина.
― Все, чем могу быть полезным, ― ответил он, больше из вежливости, чем из подлинной уверенности в своих способностях.
― Необходимо… ― колеблясь, начал поэт и посмотрел по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии ненужных свидетелей, ― мне необходимо выйти из дворца.
― Хорошо, ― ответил слуга удивленно, ― вы же знаете, что граф…
― Я говорю не об обычном выходе, ― перебил Данте. ― Я хочу сказать, что мне нужно выйти, чтобы никто не знал об этом, как ты сам, по твоим словам, это только что делал. Но необходимо, чтобы ты был осторожен и никто об этом не узнал.
Кьяккерино, очевидно, испугался и удивился.
― Но, мессер, ― произнес он, пытаясь отказаться, ― я уверяю вас, что здесь, внутри, безопаснее, чем снаружи. Именно сейчас на этих улицах…
― Мне нужно выйти, ― отрезал Данте. ― И я нуждаюсь в твоей помощи, чтобы сделать это. Если правда то, что ты сказал, то ты один из немногих, кто может входить и выходить, не будучи замеченным.
― Я не лгал вам, ― защищался Кьяккерино, ― но…
Слуга ломал руки, выражая тем самым крайнюю озабоченность. Он был погружен в раздумья, и поэт пожалел, что так огорчил его. Он знал, что тот рискует и что слугу ждет наказание, если все откроется. Но в этот момент поэт боролся за свою жизнь. Не было времени для других соображений.
― Никто не должен знать, ― подбодрял его Данте, стараясь пробудить доверие в задумавшемся Кьяккерино. ― Я могу… могу дать тебе денег…