― Ваша встреча с Флоренцией была плодотворной? ― дружелюбно спросил Баттифолле.
― Очень, ― ответил Данте бесстрастно, не поднимая глаз. ― И очень увлекательной в своей финальной части, о чем, без сомнения, вы уже знаете…
Граф улыбнулся, но ничего не сказал.
― Несомненно, ― продолжал Данте тем же тоном, ― я должен чувствовать себя счастливым из-за своевременного появления вашего Франческо в Санта Кроче.
― Я говорил вам, что с каждым днем Флоренция становится все более опасным городом, ― сказал граф.
― Поэтому вы решили меня охранять? ― произнес Данте, впервые поднимая глаза. ― Я не думаю, что это были условия, которые…
― Ладно, Данте… ― перебил его Баттифолле, хотя сделал это мягко, не теряя хороших манер и сердечности. ― Вам самому ясно, что сейчас не время ставить условия. Понимайте это только как разумную защиту. Вам никто не мешал двигаться свободно там, где пожелаете. И вы должны признать, что это было необходимо для вашей безопасности…
― Я должен поблагодарить вас за то, что вы следили за мной? ― упорствовал Данте.
― Я говорил, что вам понадобится защита моих людей. Я понял, что вы не хотите ходить со свитой, но при этом не готовы остаться наедине с опасностью. ― Баттифолле замолчал на мгновение. ― Тем более произошедшие события, как мне показалось, требовали нашего вмешательства.
― Вы подумали, что кто-то знает о моем присутствии в городе и…? ― спросил Данте.
― Нет! ― воскликнул Баттифолле. ― Я уверен, что это нападение никак не связано с вами лично, скорее, с вашим теперешним внешним видом: иностранец с возможным многообещающим уловом в кошельке, заблудившийся в городе, решивший провести ночь в таком квартале, как Санта Кроче. У меня такое ощущение, ― добавил с иронией граф, ― что Франческо не единственный, кто следил за вами во Флоренции.
― Тот безумный человек, возможно, уже мертв, ― пробормотал Данте опечалено, снова опуская голову.
Баттифолле пожал плечами. Во Флоренции жизнь и смерть были понятиями, подчиненными интересам политики.
― Если так, то упокой, Господи, его душу, это был, возможно, лишь вопрос времени, ― ответил граф, не придавая важности событию, которое было маленькой каплей в головокружительном водовороте, затягивающем Флоренцию. ― Преступники, холод, болезни… Это конец любого бродяги.
― Вы знаете, что он был готов назвать возможных исполнителей тех злодеяний, которые вас волнуют? ― прямо спросил Данте, глядя графу в глаза.
― Вот как! ― ответил тот насмешливо. ― Знай мы это прежде, не было бы необходимости в вашем приезде из Вероны. И кто преступники?
― Он говорил о каких-то… ― заколебался Данте, сознавая ненадежность сведений, которые был готов предложить, ― немых демонах с голубыми ногтями…
Баттифолле молча улыбнулся. Данте отвел глаза, понимая, что граф не будет помогать ему выйти из этого неудобного положения. Поэтому он заговорил с уверенностью:
―…некие бегины, как сказал старик…
― Бредни, ― наконец произнес граф. ― Не знаю, стоит ли посылать его к дьяволу, но что до голубых ногтей, руки и ноги тех, кто сотворил преступления, были человеческими, как и тех, кто забросал вас камни сегодня вечером.
Баттифолле заложил руки за спину и стал по привычке ходить туда-сюда.
― Что касается бегинов и всякой мистики, нищих и попрошаек, ― продолжал граф, ― это мало касается религиозных дел. Я могу уверить вас, что ни церковники, ни какие-либо другие почтенные источники не могут привести конкретных обвинений против них. И если бы мы доверяли всем сплетням, которые ходят по городу, то, уверяю вас, немного монахов, прелатов и священников сохранили бы свою репутацию.
Данте признавал в душе, что это, возможно, так и было. Действительно, только впечатление от пережитого нападения придало важность словам старика.
― Очевидно, ― продолжал Баттифолле, ― что одержимость бедностью и религиозными воззрениями опасна, когда она не имеет ничего общего с проблемами сеньории; особенно когда нужно платить налоги, следовать присяге и отбывать воинскую повинность, ― сказал граф, угловатое лицо которого преобразилось в лукавой улыбке. ― Я не люблю скрывать своих мыслей по поводу религиозных опасностей.
Данте едва смог подавить ответную улыбку. Он не мог отрицать очарования этого человека и его умения обольщать. Поэт спросил себя, возможно ли, чтобы человек, с которым он имел дело в начале своего изгнания, превратился в его друга, будучи в положении, когда ему уместнее было стать врагом.
― В любом случае, ― продолжал Баттифолле, пока его взгляд наполнялся новой решимостью, ― если вы пожелаете, вы можете испытать…