Данте перетасовал свои записи, сложив их в случайном порядке, словно ждал, что случайность поможет ему найти то, что разум пропустил. Даже сравнение каждого из преступлений с описанием из его книги не давало логического решения, какой-то подсказки, которая помогла бы двигаться дальше. В хронологии событий порядок частей «Ада» был нарушен. Имитаторы не соблюдали очередность кругов так, как это было в вымышленном мире, где его сопровождал Вергилий. Так, первое преступление ― жестокое подобие Цербера и мерзкая грязь ― относилось к третьему кругу ада, который Данте изобразил в четвертой песни. Во втором преступлении ― кровавом потрошении Бальдазарре де Кортиньяни ― палачи перепрыгнули через текст, остановившись на девятом рве восьмого круга, относящемся к двадцатой песни его произведения. Почти одновременно в третьем преступлении они сделали несколько шагов назад, к двадцатой песни, описывающей четвертый ров восьмого круга. В четвертом, последнем убийстве, в случае с иноземным торговцем, преступники возвратились к песни XIV, где речь шла об осужденных, которые страдали в огненном песке седьмого адского круга. В итоге было невозможно понять ход мысли этих злодеев. Данте подумал в отчаянии, что с тем же успехом они могли спуститься к глубоким вечным льдам основания ада или вернуться к вратам, где была надпись с призывом «оставить упованья», предназначенная для всех, кто туда входил.
В выборе наказаний и жертв было не больше ясности, потому что убитые не были выбраны, как казалось, в соответствии с дантовской схемой. Соединив это в терминах литературных и моральных, ― Данте не был готов ни в коем случае становиться на сторону таких жестоких убийц в реальном плане ― наиболее справедливое наказание было в истории Бальтазарра, поскольку в книге так казнили тех, кто сеял раздоры. А Кортиджани, как многие другие правящие семьи Флоренции, были виновны в частых городских распрях. Но в таком случае, по справедливости больше половины жителей города должны были терпеть такое же наказание, должен был появиться вооруженный демон с отточенной шпагой, чтобы делать на виновных разрез за разрезом, уничтожая следы несправедливости. Но в остальных случаях все было непонятно: может быть, у убийц была еще какая-то, неизвестная Данте информация, так что было трудно найти решение. Например, Доффо Карнесекки был подвергнут казни душ, битых дождем и градом и мучимых тремя собачьими пастями Цербера, но он вовсе не казался большим обжорой, чем остальные горожане. Было совсем непонятно с торговцем Пьеро Верначчиа, потому что в песке дантовского огня, где испарялись несчастные души, богохульники платили долги Господу. Это было серьезное обвинение. И, наконец, казалось практически невозможно найти ответы в случае с развратным Бертольдо де Корбинелли; он был наказан как прорицатели, которые в произведении Данте были повернуты головой назад, к спине, чтобы смотреть в обратном направлении, потому что они старались выдать себя за предсказателей будущего.
Отягощенный этой путаницей мыслей, не в состоянии найти логического объяснения происходящему, Данте откинул голову назад. Он хотел почувствовать воздух утра, обдувающий его лицо. Это всегда освежало его и приводило в порядок мысли.
Глава 26
Легкий стук в дверь прервал его беспокойные размышления. Дверь приоткрылась, из-за нее появилось улыбающееся лицо. С обыкновенной вежливостью кротким голосом он обратился к Данте:
― Мессер, разрешите?
Данте знаком разрешил ему войти и, когда тот переступил через порог, рассмотрел его. Слуга был пожилым, очень возможно, ловким в обслуживании, казался веселым и чрезвычайно вежливым. В его лице, испещренном морщинами, выделялись глубокие вертикальные складки, как у человека, который провел много лет весело, который всегда был в хорошем настроении и находил в нем спасение от суровой жизни. Он остановился посреди комнаты, глядя с симпатией на гостя слегка прищуренными глазами.
― Граф послал вам фрукты.
Он повернулся, сделал знак в темноту за полуоткрытую дверь, и в комнату вошли три юных пажа с подносами, наполненными фруктами, белым хлебом из хорошей муки и несколькими кувшинами с водой и вином. Они поставили свою ношу на другой стол и немедленно удалились, отвесив напоследок глубокие поклоны. Слуга же остался на месте; Данте, временно освобожденный от своих угнетающих скорбей, с интересом наблюдал эту смешную сцену. Человек с дружелюбной улыбкой так отличался от серьезных слуг, которые прислуживали ему в Вероне, что ситуация сама по себе вселяла в него доверие. Он увидел в послании еды нечто большее, чем гостеприимство графа. Это было решение избежать присутствия фальшивого уроженца Болоньи за столом наместника короля Роберта, избежать возможного любопытства домочадцев. Данте оказался кем-то вроде отшельника, живущего в роскоши. Но он не испытывал недовольства одиночеством и подобной ситуацией. Вот необходимость находиться в обществе флорентийцев, лицемерных врагов с притворной симпатией на ликующих лицах хозяев города, была бы для него невыносимой.