― Гордость? ― произнес Франческо бесстрастно, словно он просто повторял вслух что-то, что говорил себе сотни раз. ― Гордость, когда чувствуешь себя оторванным от родных и друзей, прокаженным, преданным и отвергнутым теми, кого считал своими союзниками? Гордость, когда не имеешь никаких перспектив, когда постоянно окружен недоверием? Мало толку в том, чтобы сохранять гордость…
Они продолжили путь, Данте следовал за Кафферелли. Он понимал, что Франческо должен был чувствовать себя борцом между двух партий, всегда готовым ударить по одной из них, но при этом он смертельно устал от такого положения вещей. Таким образом, было очень трудно добиться от него участия или сочувствия.
― Франческо, ― снова заговорил Данте, не замедляя шаг, ― я никогда не встречался с твоим отцом, как со многими, кто разделил со мной ту горькую участь. Признаюсь, что не слышал его истории, но я уверяю тебя, что она не такая особенная, как ты можешь думать в досаде.
― Тоже мне утешение… ― пробормотал Франческо.
― Если позволишь сказать, ― продолжал Данте, ― твой отец должен был быть мужественным и честным человеком. Не упрекай его в том, что он не сумел заручиться более удачной поддержкой, потому что, уверяю тебя, в этих обстоятельствах его одиночество было бы только сильнее.
Франческо сжал зубы, но не сказал ни слова. Тем не менее Данте добивался от него ответа, сознавая, что в какой-то момент его сильный темперамент может прорваться наружу.
― Когда я был приговорен, ― произнес Данте, ― я был далеко от Флоренции. Я узнал эту новость в Сиене и понял, что все перевернулось с ног на голову; я был насильно разлучен со своей семьей. У меня не было времени, чтобы спасти хоть какое-то свое имущество. Враги снесли мой дом и получили удовольствие, разграбив его. С большим трудом моя жена, родственница тех самых Донати, сумела что-то сохранить, на что могла скромно кормить семью. Слава Богу, что я сумел связаться с моим глубоко любимым братом, которого зовут так же, как тебя, ― с улыбкой сказал поэт, ― и что несколько раз он многое принес в жертву, чтобы, несмотря на расстояние, разделявшее нас, помочь мне.
Данте замолчал, увидев на своем пути группу женщин, которые шли со скромно склоненными головами, одетые в коричневые плащи ― цвет, который Святой Франциск Ассизский избрал для своих последователей. Это был цвет перьев жаворонка или земли, которая для него была «самым жалким элементом». Это были монахини, женщины, которые отказались от супружества, чтобы обратиться к духовной жизни. Возможно, они возвращались со своих работ во францисканскую церковь и на заре проходили через маленькую открытую дверь в северной стене храма. Потом они собирались в ближайшем монастыре Святой Елизаветы. Не прекращались злые сплетни о том, что эту дверь оставляют открытой и на ночь для прохода друг к другу женщин и мужчин из этих двух монастырей. Поэт посмотрел на своего спутника, который шел молча. Поэт был не в силах понять, что значит это молчание ― уважение или равнодушие. В любом случае он продолжил, говорить.
― Я тоже остался в одиночестве, Франческо, но, в отличие от твоего отца, у меня не было ни мужества, ни сил противостоять судьбе. Я присоединился к самым могущественным из новых изгнанников, включая некоторые семейства, изгнанные намного раньше, то есть к гибеллинам и мятежникам. Я думал, что, сражаясь без пощады, мы могли возвратить свои права и гражданство; то были моменты безнадежности и ярости. Но я ошибался. Некоторые общества лучше не посещать, даже когда тебя душит безнадежность. Слишком поздно, возможно, я понял неблагодарность, невежество и злобу некоторых из них. Я понял, что не все, кто находится на твоей стороне, достойны уважения за чистоту их дел. Тогда я решил остаться один. Чтобы прийти к тем же убеждениям, что твой отец, Франческо, я потерял много драгоценного времени, ― грустно сказал поэт. ― Я просил гостеприимства в разных местах, а те слухи, которые доходили до ваших ушей, представляли меня не с лучшей стороны. И я подозреваю, что именно это убавило ценность моего творчества, вот к чему все привело. Ты видишь, что теперь происходит во Флоренции…
Он старался подвести итог в нескольких фразах. Было невозможно передать чувство бессилия, несправедливости и беззащитности, безнадежность, в которую он был погружен, обладая скудными средствами к существованию. Все это толкнуло его войти в Consilium et Universitas Alborum, высший орган белых, который принимал известных мятежных гибеллинов. Первые военные неудачи положили начало разрушению слабых надежд Данте на этих недисциплинированных и нелепых людей, объединенных только общей целью возвращения во Флоренцию. В этих рядах иной раз ощущалась сильная ненависть друг к другу, которая превращала союзников во врагов. Данте скоро понял, что победа может быть достигнута только тонкими дипломатическими методами. Он убеждал всех в необходимости примириться. Болезненное поражение в замке Пуличчиано, нанесенное жестоким флорентийским подестой Фульчиери де Кальболи, ознаменовало окончание многих вещей, и в том числе влияния Данте в Universitas Alborum. Теперь он должен был терпеть горечь обвинений. Хуже стало, когда злоба и клевета вонзились в него, словно нож в спину, и он должен был слушать, как искажаются флорентийские ценности. Это было его прощание с народом, который оттолкнул его.