Данте снова погрузился в задумчивое молчание, будто перенесясь куда-то далеко. Его взгляд упал на неровную поверхность стола. Потом на собственные руки. Сколько раз, пока он упорядочивал свои мысли и прежде чем продолжить, он смотрел на них, словно хотел передать им вдохновение, чтобы записать свои размышления. Теперь он видел их постаревшими и бесплодными, бессильными и почти безжизненными. Неожиданно, чтобы напугать Франческо, он вынырнул из своей задумчивости с резким фырканьем, так что тот подпрыгнул на месте.
― Что с вами происходит? ― спросил его телохранитель.
― Мне удалось вспомнить то, что раньше я был не в состоянии вспомнить, ― пробормотал Данте. ― То, что объясняет многие сомнения, но что абсолютно успокаивает мой дух…
Франческо заинтригованно смотрел на своего собеседника, который, казалось, побледнел и был взволнован.
― Теперь я знаю, что убийцы у того дерева тоже следовали указаниям моего текста, ― продолжал Данте, ― но они руководствовались отвергнутой версией, которую я старался стереть с лица земли. Но даже поэтому я не могу называть себя вдохновителем этих жестокостей…
Он чувствовал себя плохо. Он снова стал дрожать от внутреннего холода. Его мучило головокружение, словно душа испугалась и решила покинуть бренное тело.
― Нам нужно идти, ― произнес Франческо.
Это были слова, которые поэт желал услышать.
Глава 39
Скоро они покинули эту шумную и переполненную таверну. Пока они возвращались во дворец, дождь лился, подобно потоку слез. Казалось, что скорби обоих мужчин материализовались в огромной черной туче и вылились в конце концов дождем на их головы. Данте мучился от холода в костях, ломоты во всем теле и невыносимого головокружения. Он устал, и новых мыслей у него не было; поэт чувствовал себя так, словно ему пришел конец. Он подумал, что его спутник мог рассказать о своем сеньоре, но поэт не желал ни с кем объединяться. Он не знал, может ли доверять Франческо теперь больше, чем раньше, может ли назвать его своим новым другом после разговора о личных переживаниях. У Данте почти не было времени на обдумывание реакций, а спешка без размышлений противоречила темпераменту поэта. Тем не менее, его теперь ничто не волновало. Он хотел только спать. Его даже не смущала мысль о том, что он мог проснуться посредине кошмара. Но, к его удивлению, этого не произошло.
Он спал глубоким сном и проснулся, когда встало солнце. Тошнота помешала встать с кровати. Ему удалось собраться с силами и сесть, но голова казалась изнутри исколотой булавками, а желудок горел, словно в нем развели костер. Он приписал свои мучения вину из таверны и сосредоточился на том, чтобы закрепить тело в сидячем положении. Ему помог отвар из засушенных цветков розы с нежным вином, помогающий избавиться от боли в голове, глазах и ушах. Несколько трав с ароматом аниса влили тепло в его тело. Потом он блуждал по комнатам дворца, которые были открыты для гостей. Граф Гвидо Симон де Баттифолле превратил свой дом в форт, в котором можно было встретить солдат, патрулирующих коридоры; часть комнат стали импровизированными казармами для гвардии. Несомненно, ситуация во Флоренции была весьма деликатной, но Данте задавался вопросом: к чему в действительности готовился наместник короля Роберта ― к атаке или к обороне? Поэт прохаживался по разрешенным местам, рассматривая убранство и внутреннюю архитектуру здания. В некоторых комнатах оказалось по нескольку дверей, которые вели в другие покои. Если использовать все эти проходы, то дворец можно было легко превратить в лабиринт. Данте подумал, что во дворце могут быть и другие гости, подобные ему; однако, кроме солдат, поэт встречался только со слугами, которые, хоть и вели себя почтительно, но смотрели на него с неподдельным любопытством.
Здание не могло не поддаться болезни реформаторства, которая захватила город. Многое изменилось в комнатах, которые Данте посещал раньше. Он узнал ― хотя даже не мог войти туда, потому что двери были закрыты и охранялись ― салон Совета Ста, где Данте бывал однажды во время своей работы в Совете. Он спустился в красивый внутренний патио. Это был островок мира, где прогуливались птицы, а в городе, так близко за этими стенами, ситуация была взрывоопасной. Поэт осторожно спустился по лестнице, прикрепленной к стене, и радовался, гуляя, словно путешественник. К патио примыкало несколько входов на нижний этаж, а там трудилось множество слуг. Один из них показался Данте знакомым: сутулый старик с большим тазом в руках, который двигался медленнее остальных. Поэт узнал его и пошел навстречу.