Данте пытался осмыслить последние события. Он стоял перед этими бегинами, что-то подозревал, возможно, решение тайны было где-то у него под носом, но он был не в состоянии понять эти сигналы. Такими основательными были указания того безумного бедняги, который проповедовал на Санта Кроче, словно специально зашифрованные для поэта. Жаль, он не принял всерьез этого одержимого сумасшедшего. Даже когда на того напали. Несомненно, безумец был мертв, теперь Данте хотел бы в этом убедиться, чтобы удовлетворить свое любопытство следователя. Безумный проповедник говорил о бегинах. Его смятенный разум воспринял их как демонов с голубыми когтями.
Теперь он ясно вспомнил, логически осмыслил то, что произошло, когда они встретились с бегинами лицом к лицу перед зеленой дверью их domus paupertatis. Стали понятными то чувство тайны, которым было там все пропитано, и странная немота некоторых братьев. Но он сам говорил с другим, с тем, кого считал главным. Как же объяснить иначе молчание остальных? Он также вспомнил тот жест, который насторожил Франческо: они спрятали руки под одеждой ― жест, который Данте посчитал ритуальным, а теперь понял, что таким образом они скрывали эти ногти, которые выдали бы их прежнюю профессию. Он вспомнил об очевидно уклончивом повелении Филиппоне; без сомнения, он мог бы рассказать им куда больше.
В любом случае, новые открытия содействовали еще большему замешательству. Эти «демоны» ждали послания, несомненно, инструкций от кого-то. И этот кто-то не был из числа бегинов, он был кем-то, кто не мог раскрыть себя. Личность этого таинственного человека беспокоила Данте. Тут он посмотрел на Франческо и попытался представить себе, о чем тот думает, но его лицо было серьезно и непроницаемо, как обычно. Возможно, поэт обременял его. В конце концов, его телохранитель был готов атаковать бегинов, как только у поэта появились первые подозрения, а Данте его остановил. Его сомнения пошли на пользу преступникам. Новая забранная жизнь не была презренным грузом для его совести. Не было удовлетворения, но Данте ждал, что, но крайней мере, удовлетворительный финал теперь был возможен для всех и ― почему нет? ― возможно, даже для него самого; финал, в котором его разум избавится от мыслей о заговоре.
Глава 46
Остановка во дворце казалась вечной. Как тигр, посаженный в клетку, он бегал по коридорам, даже не переодевшись, страдая из-за задержки. Он бы хотел повидаться с графом, явиться к нему посреди его церемонной беседы и вставить свое срочное сообщение о том, что произошло. Но Гвидо Симон де Баттифолле был недоступен. Посланник Роберта становился таким только тогда, когда сам был в этом заинтересован. Данте все больше убеждался в том, что наместник не встречался ни с кем, не подготовив заранее детального сценария и ловушки, в которую собирался поймать собеседника. В любом случае, Франческо не мог обвинить поэта в медлительности.
― Возможно, вам не нужно идти… ― сказал ему юноша.
― Вы не можете в этом мне помешать, ― твердо произнес Данте.
Без лишних слов они спешно возглавили отряд графских солдат. День был в разгаре, и на улицах царило странное оживление. Люди переходили с одной стороны улицы на другую, слышались восклицания, кто-то размахивал руками, иногда раздавались крики, прохожие мешали проезжать всадникам и не были похожи на послушных и вежливых горожан. Всадники с силой стегали своих лошадей, подгоняли их ударами ног и коленей, расчищая путь. Они неслись во всю мочь к площади Санта Кроче. Грязная масса, которая, казалось, вышла из клоаки зла, заняла эти улицы: народ собирался потребовать правосудия. Эта благородная мысль переходила из уст в уста с самого начала дня. Красивые слова использовались для того, чтобы прикрыть жажду крови, ничего больше.