― Отрезайте! ― приказал он.
Тогда один из солдат достал блестящий и острый кинжал. Одним ударом он отрубил язык, который словно тряпичный лоскут, остался висеть на крюке. Хотя это казалось невозможным, глаза бегина стали еще огромнее. Глухой крик, подобный рыку, вырвался из его глотки, и кровь начала струиться по его зубам и стекать по подбородку. Потом инструмент вынули, и челюсти закрылись, прервав кровавый поток. Отрезанный язык упал на пол, и один из солдат с силой раздавил его сапогом, словно это была мышь или таракан. Когда они отпустили бегина, он упал на колени ― совсем растерзанный человек.
― Теперь ты так же нем, как и твои друзья, ублюдок, ― заключил командир.
Его люди в ответ расхохотались.
― Что вы наделали? ― произнес Данте, снова обретая голос. ― Почему вы сделали это?
― Таков приказ, ― отрезал командир, не переставая улыбаться. ― Хотя, если хотите, спросите у графа, ― добавил он, иронически перефразируя слова Данте, позволившие ему попасть в тюрьму. После этого, не давая ему времени хоть как-то отреагировать, его заставили повернуться к выходу. ― Вам следует покинуть подземелье.
Теперь, когда столько вопросов осталось без ответа, в камере послышались призывные звуки. Фальшивый бегин, этот фламандский мясник, жестокий соратник брата Дольчино, стоял униженно в собственной крови и умоляюще смотрел на поэта. Данте отвернулся от него, с той же болью и отвращением, с которой в его произведении он покидал осужденные души; решительно идя к выходу из этого ада, он пробормотал чуть слышно: «Да простит тебя Бог…»
Глава 51
Этой ночью гнев сотрясал тело Данте. Он не мог сомкнуть глаз, подавленный своим бессилием. Поэт считал, что всегда поворачивался лицом к человеческому страданию. Он вспоминал страх в глазах узника, когда этот человек увидел приближение палача с его ужасными инструментами, а потом Данте вспомнил пролитые слезы, смешавшиеся с кровью. Это были секунды страшного прозрения, когда преступник понял, что время пришло, а ведь он верил, что сможет вырваться отсюда; теперь было поздно просить кого-то о помощи или сочувствии. Хотя все равно никто бы не помог. Постоянная и страшная пытка людей, которые никогда не смогут заговорить, потому что у них нет языка. Это была жестокость, замаскированная под правосудие, которая делала справедливость в прогнившем и разлагающемся обществе невозможной. И это страшно подействовало на поэта. Он был близок, очень близок к тому, чтобы раскрыть тайну. И неожиданно он почувствовал удовлетворение победителя, знающего ответ на вопрос. Возможно, он мог бы поговорить с Баттифолле этой же ночью: поэта переполнял гнев, выходящий за пределы вежливости и должного уважения. Возможно, граф хотел обратного, то есть чтобы Данте куда-нибудь испарился, словно похлебка на огне.
Только на следующее утро, когда усталость победила Данте, хотя сомнения совсем не мучили его, наместник Роберта решил принять его. Комната, в которой это происходило, была темной, едва освещалась несколькими свечами, прикрепленными на стену. День не был особенно ярким, иногда редкие лучи света попадали в комнату; ставни были закрыты, что только усиливало атмосферу таинственности. Может быть, подумал поэт, Баттифолле был тут с вечера и не заметил наступления утра, как происходит с теми, кто спит с повязкой на глазах. Когда он вошел, граф де Баттифолле показался ему более важным и воинственным, чем раньше. Его громадное тело, теперь распрямившееся и статное, облаченное в богатые доспехи кондотьера, вовсе не напоминало полусогнутый силуэт придворного. Он излучал удовлетворение, покой, надменность политика, уверенного в своей силе. Он был другим, менее понятным и близким, чем во время предыдущих встреч. Главный представитель неаполитанского монарха во Флоренции был другим. По явному нетерпению наместника Данте заключил, что его присутствие было ненужным и почти докучливым. Такое поведение превратило гнев Данте в бессильное негодование. Наместник Роберта являл собой теперь могущественного политика, который наслаждался своим триумфом. Это был человек, который сохранил в своих руках узду управления Флоренцией.