― Короче, пожалуйста, ― бросил наместник надменно и равнодушно, недвусмысленно показывая свое отношение к этой встрече.
― Короче?! ― воскликнул поэт. ― Вам неприятно мое присутствие?
― Я не говорил ничего подобного, ― возразил граф, но его осанка и общий вид никак не изменились, могущественный силуэт не мог казаться скромным. ― Во Флоренции вот-вот наступят спокойные дни, а это стоит множества забот наместника, стремящегося воплотить согласие в реальность. Вам тоже следует быть довольным.
Данте смотрел в дальний конец комнаты. Никто не побеспокоился о том, чтобы закрыть дверь, что подчеркивало неважность встречи.
― Довольным… ― повторил Данте, стараясь сдержать яростью, чтобы связно выразить свои претензии. ― Я был бы доволен, если бы смог довести до конца расследование.
― Что еще вы бы хотели? ― напыщенно спросил Баттифолле, разводя руками, отчего его фигура приобрела колоссальные размеры. ― Убийцы схвачены, кошмару положен конец. Ведь речь шла об этом.
― Вы даже не дали мне поговорить с этим несчастным, ― опустошенно возразил поэт, потому что его подозрения подтверждались: насущные проблемы были решены, наместник не испытывал никакого интереса к тому, чтобы искать новые проблемы. ― Вы приказали отрезать ему язык, не желая, чтобы он рассказал что-то еще!
― Это так важно? ― бросил граф с видимым отвращением. ― Они убийцы. Думаю, что вы сами были свидетелем его признания. Они заслуживают той участи, которую мы им уготовили. Это, конечно, смерть.
― Вы даже не будете их судить?! ― удивленно воскликнул Данте.
― Судить их? К чему? ― ответил тот с суровым, почти каменным, лицом. ― Они признают свои преступления. Они даже хвастаются ими. Вы желаете публичного спектакля, на котором этот безумный случай будет предан гласности, станет поводом к восстанию и распространению ересей? Флоренция не может постоянно сохранять равновесие на лезвии кинжала. Поэтому, с моей точки зрения, эти ублюдки уже вполне могут быть признаны осужденными.
― Но почему вы не хотите узнать, кто стоял за всем этим? ― спросил поэт, становясь все более нерешительным, ни на что не надеясь.
― Что это нам даст? ― спросил граф равнодушно, сохраняя величественность. ― Когда улей спокоен, то не стоит ворошить его. Кроме того, ― презрительно добавил он, ― только вы так думаете. Разве бегин признал это?
― Нет, он этого не сделал! ― ответил Данте, воодушевленно жестикулируя. ― Но это очевидно, потому что у него не было мотива для совершения этих преступлений.
Кто-то управлял ими, давал указания и посылал инструкции о том, как совершать эти убийства. Они следовали книге, которую, вероятно, вовсе не читали, при этом у них была ошибочная версия, которую они не могли бы достать нигде, кроме Лукки. Пресвятая Дева! Как может быть, что вы этого не заметили?
Баттифолле сохранял молчание. Он позволял говорить поэту, который кипел на медленном огне своих умозаключений.
― Мне трудно в это поверить, ― продолжал Данте. ― Это совсем не похоже на вас. Как можете вы быть так слепы, чтобы не видеть того, что очевидно?..
Тут Данте резко замолчал. Он испытал неожиданное потрясение, словно проснулся в холодном поту на дьявольском рассвете. Долгие часы раздумий, тягучее восстановление по памяти разных подробностей преступлений и гипотезы, которые ускользали от него, словно кусок мыла, несовместимые и перемешанные кусочки мозаики сложились в четкую картину. И теперь неожиданно, молниеносно поэт понял правду, и появился горький осадок оттого, что этот вывод не был сделан раньше.
― Или в действительности, ― снова заговорил Данте, теперь уже со страхом в голосе, ― вы вовсе не таковы… так?