Весёлый дождик гуляет по двору, пузырит мелкие лужицы... Но вот из-за тучки золотой метёлкой брызнуло солнце... И дождя как не было. Рыжий пацан выбежал из дворовых ворот и, отыскав ручеёк, пустил в него наскоро сделанную бумажную лодочку.
Раздаётся телефонный звонок.
— Лёня... Это я, Мишка, — слышится в трубке.
— Ну?
— А ведь правда дождь...
— С приветиком! — отвечает Лёнька. — Давно уже солнце.
— Говорю ж тебе — пошёл дождь... Честное слово...
— Никакого дождя нет... Светит солнце.
— Да ну тебя!.. Не хочу я с тобой разговаривать...
Снова в трубке частые гудки.
А по городу на долгих ногах шагает весенний дождь. И ему нет никакого дела до того, что Мишка и Лёнька поссорились. Он шествует по московским улицам: по Солянке, по Арбату, по Трубной площади; шуршит по крышам домов, троллейбусов и гаражей; по зелёным, голубым, синим и тёмным зонтикам...
Алексей Глебов
Данько В. Что делать после дождика?
Что делать после дождика?
— Что делать после дождика?
— По лужицам скакать!
— Что делать после дождика?
— Кораблики пускать!
— Что делать после дождика?
— На радуге качаться!
— Что делать после дождика?
— Да просто улыбаться!
В. Данько
Козлов С. Деревья
ДЕРЕВЬЯ
ЛИПА
Пахнет липой!
Цветёт липа золотистыми цветами. Поют в ветвях липы золотистые иволги. Жужжат, собирая золотистый липовый мёд, пчёлы.
А когда приходит зима, мочат липовую кору в воде — делают золотистые рогожи.
ДУБ
Прямо против нашего домика стоит могучий столетний дуб. Листва на нём тёмно-зелёная, жёсткая. Кора — в глубоких трещинах. Раньше, говорит бабка, на нашем дубе жил Соловей-разбойник. А сейчас на него взлетают и сидят высоко на ветках до самого вечера важные индюки.
Костюмы на индюках муаровые, с серебряной оторочкой, ноги — в серых стальных сапожках, на носу — красные бородавки.
Любит тереться о наш дуб колхозный бык Папуас. Сам весь красный, рога — серебряные, железное кольцо в ноздрях.
ВЕТЛА
Листья у ветлы узкие, длинные, как язычок у гуся. Кусты ивняка над рекой — младшие братья ветлы. Из ивовых прутьев дед плетёт корзинки и верши для рыбной ловли.
Ещё ветлу называют лозой. Мы любим забираться на нашу большую лозу, заглядывать в грачиные гнёзда.
Ветла, говорит бабка, — самое лёгкое дерево. Из неё делают коромысла и дуги для лошадей.
Вот придёт зима, придёт праздник, запрягут лошадей в разноцветные санки, увижу я заиндевевшую лошадиную морду под расписной дугой.
КЛЁН
У клёна листья точно тёплые гусиные лапы. Шуршат гусиные лапы на ветру, летят, жёлтые и оранжевые, в синем небе. Глядишь, к утру вся земля выстлана кленовыми листьями.
Это ночью летели дикие гуси, скажет бабка, побросали ненужные в пути шершавые лапки.
Сергей Козлов
Рыжих Н. Чудной остров.
ЧУДНОЙ ОСТРОВ
Рассказ
А ведь есть чудеса на свете... есть!
Вот как-то вышли мы в море апрельским утром. Был туман — в Беринговом море туманы часто бывают, а в апреле они иногда такие, что свою протянутую руку не видишь,— прохладно, сыро.
Сменившись с рулевой вахты, Мишка зашёл в кубрик озадаченный. Почёсывает затылок.
— Ребята, там что-то происходит...
Поднялись наверх — ничего не видно, только один туман, как в молоке продвигаемся.
— Ну и что? — спросил Мишку Сергей. — Туман как туман.
— А разве не слышишь?— сказал Мишка.
И верно. Откуда-то издалека и сверху — будто с облаков — доносился гул. Непонятный, словно шум далёкого прибоя или ворчанье какого-то великанского чудовища. Это чудовище громыхало, пищало, ворчало, щёлкало зубами и шипело одновременно.
— Идти прежним курсом!— сказал капитан и улыбнулся.
Идём прежним курсом, непонятный этот гул нарастает. Теперь уже можно расслышать карканье, кваканье, рёв... И всё это над мачтами где-то.
— Братцы, что же это? — засуетился Мишка. Он здорово, наверно, испугался.— Товарищ капитан, что же это?
Капитан промолчал, ход сбавил до малого.
Теперь идём тихо-тихо, крадёмся по туману. А этот страшный гул уже оглушительным становится, поджилки затряслись не только у Мишки. Замерли все, ждём.
— Полундра! Скалы! — закричал с носа сейнера Кирка: они с Василием стояли вперёдсмотрящими.
— Ну вот и пришли, — сказал капитан и застопорил ход. — Это остров Верхотуров.
Перед нами были тёмные, скользкие, покрытые бородами водорослей у воды скалы. Они отвесной стеной уходили в туман, вода под ними была тёмная, стеклянно-прозрачная. Со дна до самой поверхности поднимались огромнейшие листья водорослей, будто лес рос на дне моря. Между этими большущими языками листьев скользили какие-то тёмные тени. Эти тени прятались в подводные гроты. А над нами ревело чудовище. Оно ревело оглушительно, временами как тонущий пароход, — будто догадывалось, что мы здесь. Было жутко.
— Туман только у воды,— сказал капитан, — над мачтами тумана уже нет. К обеду разойдётся. Отдать якорь!
К обеду тумана не стало, и тут открылось — птичий базар!
Чайки, глупыши, бакланы, кайры, топорки, гагары, мартыны, баулы и морские голуби носились над скалами и между скал, кричали, ссорились, кувыркались... Ничего не поймёшь — один оглушительный рёв!
Мы собрались все на палубе и, очарованные и оглушённые, смотрели на этот базар.
Чайки парили над водой, чиркая крыльями иногда воду, бакланы — чёрные большие птицы с длиннющими шеями— стаями перелетали с места на место, топорки то и дело ныряли за едой, глупыши с криком гонялись друг за другом. А кайры — скал не видно было от их чёрных тел — играли в «баба масло выжимала». Они сидели, плотно прижавшись друг к другу, и, раскрыв клювы, оглушительно орали. А те, которым негде было усесться, чёрными тучами кружились над сидящими и падали прямо в серёдку, выжимая крайних; крайние сыпались со скал, взлетали, а затем падали в общее месиво. Глупыши яростно — или радостно — бросались друг на друга, сцепливались клубками, крутясь колесом, падали к воде. Кричали при этом раздирающе. Над всем этим парили морские голуби и чёрными стрелами проносились гагары в вышине.