"Честь геройскую любя,
Мчишься в бой напропалую:
За Царя и Русь святую
Не жалеешь сам себя."
Все что мог выставить Тихий Дон, все его лучшие сыны, оказались на северном берегу реки. 2400 всадников. Удалых наездников. Кажется немного, но это каждый восемнадцатый казак мобилизационного возраста, из проживающих в Области Всевеликого войска Донского. Лучший генофонд Дона.
Старинное боевое племя отчаянных головорезов нас породило, и до сего дня мы полны боевого дозора, воинственны и молодцеваты. От постоянных боевых трудов закалялось тело, крепки становились наши мускулистые руки и остры взоры.
Особенно жалко было в предстоящей атаке лейб-гвардейцев, казаков из Атаманского полка. ( В России было 4 конных гвардейских полка. 2 кирасирских, 1 гусарских и 1 казачий).
В Атаманском полку служили казаки высокого роста, настоящие великаны, ездящие на крупных лошадях. Плюс все они одеты в яркие синие мундиры. Но сейчас все это сработает в минус. Медленные, крупные, хорошо заметные они просто будут изображать из себя великолепные мишени.
Хорошо, хоть форму они уж сменили с ярко-алой, цвета «вырви глаз». Добавим, что по уставу Лейб-гвардии казачьему полку полностью запрещено на вооружении иметь карабины и штуцера. Рядовой вооружался только саблей, пикой и пистолетом (офицер — двумя пистолетами). И даже вместо официального полкового марша у них… «Свадебный марш Мендельсона»!!!
Сама река Камчия не широка, всего 20–25 метров. И, так как у нас в разгаре летний сезон, изрядно обмелела. Впрочем, все равно на стремнине придется перебираться вплавь. Но турки установили на своем берегу реки пушечные батареи. И пехоту.
Османы расположили мощную артиллерию на целом ряде пригорков, ставших центром громадной оборонительной линии; таким образом правый и левый фланги басурман находились под прикрытием этих сильно укрепленных возвышенностей, которые исламисты считали неприступными.
Нельзя конницей штурмовать здесь. Лошади не люди, это пехотинцы могут переправиться в любом месте, а лошадям нужны удобные съезды к воде. По обоим берегам. А все они уже пристреляны. Как только мы сгрудимся — по нам долбанут картечью. И воде мы не сможем быстро передвигаться. Начнется мясорубка. А на том берегу на подъеме нас ждут не только пушки, но и убийственные залпы турецкой пехоты.
А конница не воюет ночью. Так что, мы будем при отличной видимости изображать из себя мишени. И умоемся кровью с головы до пят. Тут бы несколько батальонов штурмовой пехоты, чтобы они ночью скрытно перебрались на тот берег и ударили туркам с боков, уничтожив артиллерийскую прислугу. Я, конечно, не Ганнибал, но умею сложить два да два в вопросах диспозиции и маневра.
Но нет у нас этой пехоты. Летим мы в рейд, сломя голову. Выступаем под куполом цирка одни и без страховки. При таком маневре, как наш, минута решает судьбу всей компании. Отойдут турки и заблокируют перевалы и снова мы окажемся словно зверь в клетке. Приходится идти на жертвы.
Выбирать не из чего. Предстояло смертельно опасное предприятие. Да и «нет пророка в своем отечестве».
Как гласит старинный лозунг анархистов: «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих». У меня на заводной лошади находилась, приобретенная по случаю, австрийская кавалерийская кираса. Приобрел я ее в целях безопасности, чтобы нитроглицерин помешивать. Все ж какая-то защита. Для туловища. Хотя, если руки, ноги и голову оторвет, то и туловище осиротеет.
Австрийские кирасы здесь считаются дрянью. Так как они состоят из одной, передней половинки. А Наполеоновские войны показали, что в конной собачьей схватке тебе может и по спине прилететь. А еще иногда и отступать приходится. Так что потери в обычных сшибках у австрийских кирасир против французов ( у которых кираса состоит из двух половин) были один против восьми. А при поражениях и вовсе 1 к 12. Но мне тут придется переть во фронт, грудью, так что мне и такая вещь поможет.
Я — немного параноик в сфере безопасности. Поэтому, сразу после приобретения, прокипятил кирасу в котле с селитрой. Заворонил доспехи. Нечего сверкать сталью на весь белый свет. Сейчас же я перед боем решил переодеться. Достал кирасу, смазанную, чтобы не ржавела, маслом и по примеру незабвенного Ипполита Матвеевича бросил ее в пыль. И хорошенько поелозил. Теперь моя кираса выглядела как хорошо запылившийся сапог. Хрен поймешь, что там сталь. Не люблю я выделяться.
Одел доспех, взял свою вороную лошадь, так как нечего в яркое пятно пули приманивать и готов изображать из себя героя. Пойду в первых рядах. В числе «охотников», самых отчаянных казаков. Тайно, чтобы батя не узнал и ногайкой меня не вздул.