А поскольку слухи о жуткой лютости и злодействе русских дезертиров были широко распространены в царских войсках, то Иван поспешил объяснить мне этот факт. Естественно, со своей колокольни и в свою пользу:
— Впрочем, ежели правду говорить, наши иной раз лютуют даже больше басурман, с тоски-отчаяния. Думаете, сладко жить нам среди нехристей, вся душа изныла, а податься некуда, тоись как я есть, ни взад, ни вперед. Вот и осточертеет человек и почнет бесноваться, думает хоть этим тоску-злодейку размыкать… Все это понимать надо.
Вот такой вот простой как три копейки предатель-колабрационист. Понять и простить...
Что же, картина ясная. Царская армия всегда славилась полным букетом разгульных безобразий и извращений.
Да только каждый маньяк и убийца тоже считает, что он никогда ни в чем не виноват. Виновата всегда жертва. Так, что же на его точку зрения становиться?
Возьмем данный конкретный случай. Тиранил Ивана немец. Так и убей ты немца! Нет, тут же страшно одному против целой системы выходить. Сбежал, Ваня, прибился к другой системе и уже вдесятером против одного из своих соплеменников выходить ему совершенно не страшно. А что убивает он русских, которые ему в отличие от немца ничего не сделали, так это потому, что так делать проще всего.
И прощать таких субъектов отчего-то меня совсем не тянет. Правда, я старался такого отношения в отношении дезертира не показывать, а наоборот, общался с этим отщепенцем как с лучшим другом. Тоже военная хитрость.
Как бы то ни было, вскоре после обеда судьба моя круто переменилась. Прискакал к нам конный отряд. Эти всадники были похожи на людей, сбежавших из турецкой тюрьмы. Оказывается, какой-то большой начальник, "Белый" Хасан-бей, из болгарских помаков, желает со мной говорить. Что-то я чувствую, что от этого дела исходит дурной запашок. Настроение – и без того неважное – сделалось еще хуже. Сели мы на пригнанных лошадей, я, Иван и Мурад, в качестве сопровождения, и с этим отрядом поскакали прямо в Петково.
Как я уже упоминал, татары все поголовно следопыты и Чингачгуки. Они неумолимо прошли по нашим следам и сообразили, что мы встречались с каким-то человеком, пришедшим из этого болгарского села. И вот на этого Хасан-бея выпала честь провести там карательную экзекуцию.
Следовали мы быстро, не останавливаясь лишний раз, поэтому с наступлением сумерок турки разбили лагерь для ночлега прямо в чистом поле. Я думал этой ночью попытаться сбежать, но не получилось. А как тут сбежишь? Мало того, что меня спеленали по рукам и ногам, так еще турки легли спать вокруг меня, образуя окружность. Не слабо.
Да и лошадей, спутав им ноги, турки оставили пастись рядом. А местные кони лучше любых собак. Чуткие, заразы! В случае любого кипеша они немедленно поднимут шум. Да и в руки чужаку они не дадутся.
Зацепиться было не за что. Так что, даже вытащи я нож у сонного сторожа и пырни одного из охранников, что толку? Против двух десятков бойцов мне все равно не совладать. Что тут поделаешь? Пришлось мне отложить свои замыслы.
Глава 15
К полудню следующего дня мы прибыли в Петково. Уютно здесь было как в тюрьме для миллионеров, больных туберкулезом. Карательная операция уже шла вовсю. Здесь творилась кровавая вакханалия.
Помаков из группировки под названием "Выбитые зубы" в селе было как блох на Шарике. И они шустрили во всю. И не имело никакого значения, что их привычки кто-то мог счесть политически некорректными.
Ситуация становилась сложнее, чем ожидалось. Жители селения были убиты один за другим, с эффективностью, столь же точной, как тикающие часы. Уже валялось две дюжины убитых, а палач только разогревался. Он набирал ход.
Сцена резни была полна ужаса: вонь свежей крови, приторный запах тел, плавающих в коричневом пруду, вязкое мозговое вещество, разбрызгивающееся и густеющее на выжженном солнцем мостках, на которых здесь обычно местные женщины стирали белье.
Холмистый склон над местом бойни сверкал в полуденном зное, зеленые флаги ислама теперь висели на городской площади, и они развевались с крыш крестьянских хат. Село было до отказа набито разношерстными молодыми бородатыми мужчинами в грязной дешевой одежде и размахивающими старым оружием, с дикими глазами, полными рвения к их отвратительному культу смерти.
Здесь, у пруда, между изломанным склоном холма и водой, проходила узкая береговая линия из глины и зеленовато-коричневого кустарника. Сорок три приговоренных к смерти крестьян опустились на колени, оставшиеся из шестидесяти семи, которых привели сюда всего час тому назад.