В ванной что-то упало. Оттуда вышла Лизка, выпачканная маслом, непричесанная и рыхлая.
— Что случилось? — Иван резко повернул к ней голову.
— Фу… чуть ноги не отбила проклятыми подшипниками. Ванечка, посадил бы гостя сначала. Ты один здесь, Миша? А где Наташа, Илюша?
— По пути завернул. Скучаете?
— Ой, не говори, Мишенька, — вздохнула Лизка. — Ничего хорошего не видим, пусто в доме. У вас хоть Илюшка, все веселей.
Иван выпрямился, нахмурился:
— Ты подшипники все смазала?
— А ну их к черту! Валяются в ванной, сам с ними возись… Потерпи, я же с человеком разговариваю, чего орешь?
— Я тебе поору, я тебе поору, кобыла жирная! Собери в ящик болты! — Иван схватил со стола увесистую железяку, зная, как подействовать на неповоротливую жену.
— Пошел бы ты, Ванечка!.. — отмахнулась Лизка. Лицо ее сделалось обиженным. — Я говорю, Миша, дети… это же великое утешение. А мой не понимает, опять в больницу гонит!
— Заню-юнила! Тебе только и причитать по покойнику. — Иван сжал челюсти.
— Да бросьте вы! — оборвал их Михаил. — Как дети маленькие, честное слово. Или я уйду.
Лизка с плачем поспешила на кухню.
— Это, братуха, явление законное. Я обожаю эту стерву, но на свой лад… Ну, куды ее занесло, рабу божию?
— Иду-у! — отозвалась из кухни Лизка. — Иду! Борщ прокис, что делать, мужчины?
— Грей давай, не подохнем, — бросил Иван.
Михаил отказался ужинать, недоумевал: из-за чего, собственно, Иван злится? Почему он такой грубый? Раньше был спокойнее, когда в нужде перебивались, у родителей еще жили. И поинтересовался, уводя брата от скандальной перебранки:
— На толкучке в прошлую субботу видел «макаку» и новый «Иж». Купить, что ли, а, Иван? На мотоцикле в любую погоду грязь не грязь…
— При чем грязь не грязь? Тут надо подальше глядеть, как Суворов. К цели идти! — Иван пригнулся к Михаилу. — А на дачу или к морю — что, тоже на «макаке» или на «Ижу» поскачешь? Хорошо, если летом, а зимой?
Михаил слушал брата невнимательно, откинувшись на спинку дивана, даже дремалось при этом. Угнетал Иван своими идеями. Однако чувствовалась в нем та необузданная сила, которая сбивала его, соблазняя тоже заиметь машину.
Зевнув, Михаил глянул на люстру:
— Где это ты достал такую цацу?
— Надо — и тебе достану. Хочу нашему начальнику Солодухину нос утереть. Был я как-то у него дома, ремонтировал отопление. Посмотрел и думаю: врешь, голубчик, Андрей Ефимович, обойду я тебя. На производстве ты герой, а по части быта обскачу я тебя!
Поднявшись, Иван зацепил головой люстру. Всхлипнули подвески, свет зашатался.
— На балконе думаю кролей разводить, сеткой обтяну.
— Ты уж лучше за белых медведей возьмись. Сейчас, знаешь, шубы дорого ценятся.
— Шутка шуткой, а дело делом. Айда в гараж!
Братья оделись и вышли.
Михаил всмотрелся в синее небо с мелкой росск-пью звезд, прислушался.
— Собаки лают.
— В Пашкове их развели целую псарню, — угрюмо отозвался Иван, думавший о чем-то своем. — Зажралась собачня. Подавай баранью кость, хлеб уже давно не признают. А ты хочешь на месте топтаться. Вперед, только вперед надо!..
Луч фонарика пробил темноту ночи, заскользил вдоль кирпичной стены гаража и нащупал замок.
Иван отомкнул его, повел лучом фонарика по тесному гаражу.
На стеллажах среди инструментов сверкнула фольга. Две запылившиеся камеры висели на гвозде. У верстака Михаил споткнулся о банку и чуть не вы-хлюпнул на пол масло.
Обошли сверкавшие стекла и гладкие бока новенькой машины. Поставили радиатор, смыли грязь.
Под лампочкой, запутавшейся в паутине, двигались две тени — одна большая и быстрая, другая неторопливая, качавшаяся вслед за первой.
Иван осмотрел силовую передачу, сел в кабину, подергал рычаги. Потом запустил двигатель, тотчас же вылез и поднял капот. Он слушал так выжидающе, как любопытная женщина под дверью соседей: о чем там спорят или, может, бранятся?
Михаил горячился и тоже лез под капот, копошился рядом.
— Сколько на твоих золотых, Иван?
— Около трех.
— Ух ты-ы! Пойду я. А то Наташка кинется искать…
— Спит небось давно. Чего в панику кидаешься?
Иван ветошью вытер замасленные, торчащие врозь пальцы; круги солярки очками блестели вокруг уставших глаз.
С улицы потянуло холодком. Заря на востоке светлела, а с западной стороны было еще темно. Отпели петухи, и весь поселок откликнулся смешанными звуками и голосами, поднимавшимися в бледно-зеленое, цвета капусты, чистое небо.
Подремать бы с часок. Но братьям было не до сна. Они сняли домкрат и опустились в яму. Михаил подсвечивал снизу днище «Москвича», который будто наехал на них.
В минуты отдыха Иван повел разговор о бедных родителях, которым-де не выбраться из далекой их вологодской деревни до самой смертушки. Пусть никто не знает на ТЭЦ, кто они такие на самом деле. Никому это не надо. Михаил не понял и промычал: «Почему? И что тут дурного, если отец и мать крестьяне?..»
Снаружи послышались голоса женщин.
В дверях гаража, жмурясь от света лампочки, остановилась Наталья. Вминая в бока кулаки, она с недоумением глядела, как двое, шатаясь от хмеля и бессонницы, неуклюже выбираются из ямы.
— А я жду, жду, всю ночь не могу сомкнуть глаз. Ма-амочки мои родные! И на кого же ты похож, Мишка? Где ты обтирался? Вот паразит! Да ты ж на брюки глянь свои! Новые, называется!
— Плюнь ты на них, — уговаривала ее Лизка. — От страдания-то какие!..
По дороге домой Наталья вдруг всхлипнула.
— Чего ты? — обнял ее за плечи Михаил.
— Отстань, телок несчастный, — вырвалась та. — Видел, как люди живут?
Глянул Михаил на жену и усмехнулся: вот натура заполошная! Вроде бы и не пустая, первая посочувствует, если у кого горе случится. И танцует лихо, стоит попасть ей в компанию, и поет красиво, задушевно, с задоринкой печальной. Когда поплачет, когда посмеется. А не может он понять: что требуется для успокоения расстроенной певуньи?
Бывало, придет он домой со смены, приляжет на диван отдохнуть и ждет Илюшку из детсада. И тут у жены, как ни повернется, то стул упадет, то салатница разобьется, то хлеб цвелый, а сходить за свежим ей, видите ли, некогда. И снова бунтует, недовольная жизнью: поучился бы у Ивана, брата своего, как добро наживать, всего полно в квартире и машина имеется… Михаилу смешно, терпит попреки, а то задумается вдруг: неужели нельзя жить спокойно, без лишней суеты?..
3
Получив в инструментальной монтажный пояс, молоток и зубило, спрыгнув со ступенек лестничного пролета, Михаил услышал покашливание. Это мастер Тимофеич как-то внимательно задержал на нем взгляд, лоб у старика вспотел.
— Отсеки продуете, разровняете, хомутами стянете змеевики, — сказал он наконец.
— Не обещаю. Солодухин посылает на вращающиеся механизмы. Не знаю, кого и слушать.
У мастера вырубились морщинки у виска.
— А ты так не разговаривай! — вскипел он. — Вчера Ивана попросил остаться — сбежал. Сегодня ты отказываешься. Если на то пошло, в перерыв соберем людей, найдем другого человека.
— Ну до обеда еще далеко. Ты, Тимофеич, согласуй насчет меня с Солодухиным, а пока дай человека — леса надо ставить.
Старик согласно кивнул головой и зашагал к центрально-ремонтным мастерским. Но вот он встретился с начальником мастерских, стал что-то доказывать, а тот разводил руками. Вскоре Тимофеич вернулся с пожилым плотником. У того на левое ухо съехала тюбетейка, вся в каплях столярного клея.
— Вот, бери Казимировича, — сказал мастер. Плотник усмехнулся, посмотрел на Михаила.
— На подмогу к вам. Только, чур, не заезживать. Работаю я на совесть, но потихоньку. Топорик принес с собой, а ломиком и прочим у вас разживусь…
Подъехал близко мостовой кран, зазвенел сигнал. Михаил глянул вверх — трос потянулся, чуть колыхаясь от натянутости.