— …Ох и молодчина, Миша! Да ты ж… Знаю, знаю, я говорю — вот едешь! Дак не забывай нас всех. Грибков, может, когда посылочку, а?
— Чего это ты смеешься, Наташенька? — приставала Лизка.
— Просто замечталась, со злости смеюсь… Ой, Лизка, глянь, глянь, обнимаются! Ка-ак на войну!..
— Папка, привези живую белку! Привезешь? — канючил Илюшка, дергая отца за штанину.
Михаил в порыве сердечности обнял сына. С собой бы забрать, вместе рыбу ловили бы! Да разве отпустит мать?..
— Пусть едет, — посмеялась Наталья, — а я здесь и получше найду кавалера.
Иван нахмурился, похлопал брата по плечу.
— Не бойсь, баба шутит. Я за ней лично присмотрю… Ну, червонцы-голодранцы! — заорал с пренебрежением. — Собираемся и выкатываемся, время истекло!..
Пошли гурьбой. По щекам кололи снежинки, люди ежились и отворачивали вороты. Спешили куда-то.
Забелели шляпы, платки пассажиров. Станционные огни на стрелках алой клюквой висели над блескучими рельсами. Острый шпиль вокзала тонул в снежном вихре. Нестойкий ветер свистел где-то у пышных молочных облаков и падал вниз, тревожа заиндевелые деревья. Кажется, весь мир очарован началом зимы!
«Каждый знает, чего он хочет, — думал Михаил. — А моего голоса между ними не слышно, будто я мальчишка еще, слушаю, что другие насоветуют… Ничего, подождет жинка, никуда не денется!..»
Людей тянуло к вагонам, словно им было тесно в обжитом городе. Наверное, каждому есть что вспомнить, глядя на эти вагоны, которые будто ветром уносило в степь. А что Михаилу вспомнить? Прав Казимирович, и внукам рассказать будет нечего…
И вдруг почему-то пропало веселье. Михаил обнял, притянул к себе Наталью. Ей стало жалко и себя, и его, и сына.
— Да брось ты, Ната…
— Это ничего, ничего, Мишенька, — говорила она, наспех поправляя платок. — Я все дни последние не своя, сны ужасные видела. Береги здоровье. Обязательно, как приедешь, напиши письмо…
Любит. И будет ждать, никуда не денется. Михаил растрогался, обнял ее снова.
— Товарищи пассажиры! — объявила по радио дикторша. — Проходящий поезд Севастополь — Свердловск отправляется с третьего пути. Посадка прекращена, будьте осторожны. Повторяю…
— Слушай, Миша, — испуганно обернулась Наталья, — ты ничего не забыл? А ну-ка вспомни! Нет? Тогда смотри, — замахала она кулачком, улыбаясь сквозь слезы. — Узнаю, что был с пермячкой, не жди пощады! Из-под земли выдерну!
— Ух, казачка! Сразу видно — кубанская! — восхитился Иван.
— От страдания-то какие! — охала в тяжелой шубе Лиза. И подшучивала невпопад: — Привезет Мишка чувал денег, куда их девать?
Михаил взобрался на подножку. Ему вдруг вспомнился последний разговор с Тимофеичем. Старик остановил его за проходной и потянул в столовую:
— Хочу пивка с тобой на прощанье выпить.
— Не могу, времени нет.
— Идем тогда в холодок, по снежку пройдемся.
Зашли под деревья. Мастер, покашливая, посмотрел на Михаила и угрюмо усмехнулся.
— Не передумал? Уматываешь, значит? Моя половина тоже мечтает поехать в Париж, Мопассана начиталась… Эх, мало я тебя ругал, Мишка! — И поник седой головой. — Смотри, к примеру. Если взять камень и все время швырять, пинать, не давать ему мхом зарасти, он так и останется голым камнем. И человек тоже. Неважно, где ты, важно — кто? Что у тебя за душой? Извини за философию, поезжай. Только удивил ты меня, Кукин. Вроде бы и не было у тебя тяги к большим деньгам… И так сразу сорваться, понимаешь…
Вагоны поползли в сумерках, оставляя позади пустоту и зеленые, красные глазки светофоров.
5
На станции Полуночная вербованные отогревались в деревянной избе — ждали, когда за ними приедут и отвезут в Лозьвинский леспромхоз.
Михаилу не верилось, что он уже в тайге.
Морозы сковывали двойные рамы окон, и он глянул в оттертый пятачок в мерзлом стекле. На дворе сыпал мягкий снег. За насыпью, похожей на курган, у пристанционного склада виднелись штабеля распиленных бревен и кучи черного угля, еще свежего, недавно выгруженного с платформы. Далее по оврагам стеной тянулись зубья тайги, теснились друг к другу и подступали вплотную к железнодорожной насыпи синеватые ели, могучие сосны, вершины которых чуть поблескивали, охваченные вечерним сумраком. Казалось, деревья-великаны изнывали от своей неподвижности и дремали стоя, зеленея сквозь снег.
Михаил вышел на улицу, нахлобучил на голову шапку. Хотелось взбодрить сонную тайгу криком, чтобы услышать потом эхо… Он кашлянул погромче и точно шарахнул из ружья по дикому безмолвию. Усмехнулся удовлетворенно, затворил поплотнее оплывшую льдом дверь избы и, расставив ноги пошире, стоял, будто ждал чуда. До него донеслись металлические звуки, вплетавшиеся в угрюмые глухие гудки. Должно быть, там, в невидной дали, заводы и рудники — те самые, о которых говорил Казимирович…
В помещение возвращаться не хотелось, хотя мерзли ноги и уши. Не хотелось слышать возню ребятишек и неопрятных на вид людей, которые только и знают бегать в поисках горячей воды, всю жизнь, наверное, вот так мыкаются по белому свету, привычно кочуют с места на место. Трудно и некогда им, видно, обрастать мхом на месте — голые камни с натруженными мозолями, не знающие покоя и отдыха. Все ищут, где лучше. Ведь и неглупый, веселый нрав у этого люда, а несет же их в дебри таежные!..
Облака плыли в ту сторону, откуда он приехал, и застревали мутной пылью в хребтах темного ельника. От кургана, взвихряя снежное серебро, ехала к станции машина. Не дотянув до дороги, погасила фары.
Михаил спохватился, пошел поднимать людей и первым выскочил с чемоданами и сумкой. За ним табором повалили остальные.
— Попхни, эй, дядь! — дернул его за хлястик голосистый малец, похожий на Илюху. Наверное, из драчунов.
Подсадив его, Михаил помог залезть в кузов и худенькой девушке. Уместились, но тут же стали замерзать. Шутка ли, из тепла на холод!..
Ехали мимо рудников, проваливаясь на ухабах и зарываясь в сугробы, петляли круто, а тайге конца не видно. Машину бросало на повороте, трясло доски, на которых они сидели, и Михаил почувствовал, как в бок ему упирается чей-то локоток. Он повернулся. Спряталась в шубу соседка, несмело выглядывает из мехового воротника ее раскосое личико. Сосновые лапы с шишками часто ударяли по брезенту, и в прорванную дыру мелко порошило снегом. Тогда девушка жмурилась, весело косилась и разжимала в улыбке бледные лунные губы. Глаза ее, колючие, тихие, напоминали Натальины: словно в трясину затягивают, безмолвствуют, как эта тайга. Михаил поежился от неожиданного сходства, вспомнил проводы, Илюшу, который просил его привезти живую белку… И надо же — ключ от дома увез с собой, остался у него в кармане! Нехорошо как вышло. Жена с вокзала явилась к себе и давай, конечно, двери выламывать, заодно и его поминать недобрым словом…
— Держись за меня, — прислонился он к соседке.
Она покачала головой.
— Вылетишь за борт, вон как качает! Я говорю — держись! — громче повторил Михаил…
В морозном воздухе запахло жильем и дымом. От огоньков рассеялись снеговые облака, и видно было, как луна катится по крышам, догоняя машину.
Михаилу захотелось спрыгнуть и первым взбежать в гору, где виднелся поселок. Он обернулся — девушка блеснула глазами. И тут до них донеслось хлопанье примороженных дверей.
Вышли из машины у конторы и, не дожидаясь распоряжений, побрели в гору.
Их встретил ледяной северный ветрогон. По склону горы были разбросаны избы, шумела одинокая сосна.
Навстречу им, разметывая коленками снег, сбежала, придерживая на голове вязаный платок, комендантша.
— Приехали, мужики? А земляки есть? Кубанские кто, признавайтесь!
— Я кубанский, — ответил Михаил.