— Помню… была еще молоденькой совсем, а уже чувствовала в себе что-то такое, что объяснить не могу. Думала, встречу человека… такого, как ты… — Она вздохнула, сделав над собой усилие, чтобы договорить: — Я бы для этого человека ничего бы, кажется, не пожалела. Все бы отдала, все-все… Но не встретила, сколько живу… Если нет души, взаимности, то и любви откуда взяться. На базаре ведь не купишь. Правда, Миша?
Тот снова усмехнулся и неожиданно для себя предложил:
— Заходи сегодня к Аникею. Чайку попьем с моими земляками, поговорим. Придешь?
— Ты же сказал… — ответила Роза.
Поневоле подумал о ней с уважением. Молодая, опыту нет, но ведь старается. Приходится ему мудрить: часть своих же нарядов не на себя записывает, а на Розу, и никто об этом пока не знает. Да и кому до этого дело? Руки, бедная, все поискалечила, не в одном месте, так в другом перебинтовано, а из бригады уходить не хочет. Ей бы с детьми нежиться, ласкать малышей, а не сучья крошить топором… Упрямая, хоть кол на голове теши!..
— Слушай! — вспомнил Михаил. — Ты же на парфюмерке раньше работала! Помнишь, рассказывала?
— Да, на фабрике, после вечерней школы… — запинаясь, подтвердила Роза.
— Знаешь, хочу посоветоваться с начальником. Борщов согласится перевести тебя в библиотеку или садик, где полегче. Пойдешь?
— Как? — чуть не задохнулась девушка. — Стало быть, я… не нужна вам, выходит?
Михаил встряхнул Розу за худенькие плечи, рассердился.
— Ну и наивная же ты! Я ведь помочь хочу, чтобы не мучилась. А ты уже плакать…
— Никуда не пойду… от девчонок… И тебя привыкла видеть в бригаде. Люблю, когда ты командуешь нами.
Михаил рассмеялся. Ну и позабавила!
— Бабами командовать уж такое удовольствие! — Роясь в карманах, Михаил с сожалением промолвил: — Вот письмо получил, ищу, не знаю, куда делось. От Тимофеича, своего мастера. Зовет на ТЭЦ. Все равно я долго здесь не задержусь… Там-то хоть в почете был.
— И у нас ты в почете.
— К котлам тянет, к железу. А что лес? Я сам в лесах вологодских родился… А ты о себе подумай, Розка. Подыщи работенку. Напрасно, мне кажется, сбежала с парфюмерии.
Девушка поежилась от холода и покачала головой, не соглашаясь.
— Хотелось побывать в далеких местах, людей повидать. Мечта сбылась…
— Я жене и брату, — перебил Михаил, — натрепался: поеду, мол, за длинным рублем. А потянуло, сказать по-честному, на тайгу уральскую поглядеть. Как и тебе. Соблазнил один, много кой-чего наболтал о Нижнем Тагиле. Все заводы хвалил. Я и развесил уши.
— И поверили жена и брат, что за рублем поехал?
— А почему бы и нет? Да я и думать не хочу о жене, раз с другим связалась… Признаться по правде, от души любуюсь здешней зимой. На рудники пешочком ходил. На птиц нет-нет да и гляну, смотрю, куда летят. Да вот впрягли меня в бригадиры, не до романтики. Сама знаешь, как достается мне. Борщов план требует…
С какой нежностью и восхищением смотрела Роза на бригадира, стараясь не пропустить ни одного его слова! Не хитрит, не изворачивается — весь на виду. Никогда и никто с ней так искренне не говорил, не жалел. От комендантши Дуси кое-что узнала о его прошлом, о Наталье, погнавшейся за другим… И Михаил для нее, она это чувствовала, оказывался самым близким, самым дорогим человеком. Одно лишь угнетало, что не такая она заметная и веселая, как ее подружки Аксинья и Глаша. Нет фигуры видной, жалостливая и робкая. На таких не очень-то обращают внимание…
11
Была ночь, усеянная блестками звезд, похожими на леденцы.
Снег белел шапками на заборах и сараях, на крышах деревянных темных изб и на новых дощатых, построенных недавно для семей вербованных. Из печных труб в вышину тянулись столбами пышные дымы, и казалось, на них держится необъятная бездна вселенной…
Застудились на морозе, и Михаил напросился в гости.
В комнатке, куда привела его Роза, было тесно, но уютно и тепло. Она зажгла керосиновую лампу и, улыбаясь, оглянулась на гостя. Постирушки висят, сохнут на веревке… И пока он осматривал простенькую обстановку комнаты, хозяйка успела принести полную вазу свежемороженой брусники.
Михаил попробовал и поморщился.
— Кислая… а вкусная. Если бы еще с сахарком!
— Сама собирала на болоте.
— Спасибо за угощенье. А водички не дашь напиться?
— Чаю, может?
Не отказался, снял фуфайку. Роза показала, куда повесить.
Но странно: не о чем было говорить. Голос девушки от волнения срывался, и это волнение передалось ему, притихшему за столом.
Наливая в кружки кипяток, Роза вдруг увидела на щеке гостя, шевелившего насупленными бровями, синяк.
— А это… откуда? — испуганно спросила, придвинувшись поближе. — Ой, мамочки… как же это так?
— Ерунда, — отмахнулся он равнодушно, выпрямляясь за столом. Перевел дыхание и сказал: — Ты сядь… не суетись. Хочу на тебя поглядеть.
Она послушно села рядом, стала допытываться, откуда синяк.
— Калымщик тюменский, тот самый рыжий, — признался Михаил. — Никак не хотел гнать трактор с дровами для вас. Глашка с Аксиньей обозвали его, он и обиделся. Ну, мы и схлестнулись. Дело мужское… Ну давай попьем чайку, и побегу!
После двух кружек чая распарился Михаил окончательно. Поблагодарил хозяйку, едва сдержался, чтобы не обнять ее.
Шапку на лохмы свои набросил и сказал, пожимая плечами:
— Гляжу и удивляюсь: какая-то ты не от мира сего. Хоть бы заругалась, что ли. И сердиться, наверное, не умеешь? Свалилась ты на мою головушку! Ладно, побегу! А то у меня ледник в хате, хоть малость подтоплю…
Роза оделась и, радостная, вышла проводить.
Хрумкали по подмерзшему снежку. Весело шагать в теплых, подсушенных у печки валенках! Едва различимые домики леспромхозовцев разбросаны по склону, чернеют то выше, то ниже, а местами толпами сгрудились, чтобы не скучать ночью. Шесты на крышах похожи на антенны.
Роза любовалась небом и таежной тишиной, которую, казалось, легко расколоть на глыбы одним звуком. Но больше всего радовалась, что рядом Михаил. Варежкой стряхнула с его плеча крошки снега, упавшие откуда-то с ветки, и залилась смехом. Откликнулись, выскакивая из дворов, собаки.
Взявшись за руки, Михаил и Роза скатились с горки и побежали до следующего переулка…
Что-то непонятное творилось в душе. Михаил уловил в себе разбушевавшуюся вольность, не отпускал смеющуюся девушку. А когда простились наконец, он метнулся вниз, дырявя валенками нетронутый снег и увлекая за собой свору собак. Однако не все за ним ринулись, и Роза перепугалась оставшихся.
— Миша-а! — крикнула пронзительно. — Постой, вернись!
И поспешила к поднимавшемуся навстречу Михаилу.
— Смотри, сколько их…
— Да не укусят! Не бойся, глупая… Ну пойдем, моя очередь провожать!..
Девчат в комнате не было — не явились с танцев.
Роза скинула с себя меховую куртку. Румянец ее щек бросился Михаилу в глаза, и он вздохнул с досадой: жаль, что намного старше ее. С темными, гладко причесанными волосами, с губами, как брусничные ягоды, была она такой свежей, как на картинке!..
Михаил прикрутил керосиновую лампу, и тень его на стене сдвинулась в ее сторону. Роза обомлела от приятного испуга, прижала обе ладони к горящим щекам, боясь поднять голову. Он лишь слегка коснулся ее волос и нежной наклоненной шеи. Но и этого было достаточно, чтобы вскинуть на него взгляд, переполненный радостью… Медленно и неслышно встала, прильнула к груди Михаила. Упала табуретка, и, вздрогнув, они оглянулись.
Задыхаясь в поцелуе, Роза вдруг встрепенулась: а если подружки нагрянут?
Сдерживая неровное дыхание, Михаил тоже прислушался.
— По-моему… скачут твои. Слышишь, разговаривают?
— Они, — кивнула Роза и, выскользнув из рук Михаила, отошла к окну, поправляя волосы. Прибавила свету в лампе, посмотрела на Михаила, не зная, как теперь быть.
— Пусть, — сказал Михаил, прислушиваясь к смеху за окном.