Через день на Широкой опять был обыск. Теперь в квартиру ворвалась целая орава юнкеров. Перевернули все вверх дном. Решили, что Марк Тимофеевич — Ленин. Тот показал им документы. "Это ерунда, на немецкие деньги можно любые документы достать", — ответил поручик. "А вы, мадам, — обратился он к Надежде Константиновне, — тоже не признаете в нем Ленина-Ульянова?" — "Ленин — это мой муж, — спокойно ответила она, — а жена этого господина перед вами. — Анна Ильинична стояла рядом с мужем. — Как же вы ищете, кого не зная сами?" Тот вскипел: "Прошу без разговоров". — "Да о чем с вами можно разговаривать?" — Марк Тимофеевич демонстративно поднял с пола книжку и принялся за чтение. В комнату привели домашнюю работницу — простую деревенскую девушку Аннушку. "Кто, кто это?" — кричали юнкера, показывая на Елизарова. Она не знала, как сказать, и молчала.
Перерыв всю квартиру, юнкера арестовали Надежду Константиновну, Марка Тимофеевича и Аннушку. Крупская попробовала за нее вступиться: "Зачем вы ее-то берете? Неужели не видно, что человек еще города не знает и в политике ничего не понимает?" — "Разберемся".
Арестованных привезли почему-то в генеральный штаб. Рассадили их поодаль друг от друга, возле каждого поставили часового. Прошло полчаса, час. Вдруг у дверей послышались шум, крики. "Где он, этот Ленин?", "Чего возиться, мы сейчас сами его рассудим". В комнату ворвалось десятка два пьяных офицеров и бросились к арестованным. Солдаты растерялись. "Конец", — мелькнула у Надежды Константиновны мысль. Но раздался начальственный окрик: "Назад!" В комнату вошел уже знакомый полковник и, посмотрев на арестованных, сказал: "Это не те люди, которые нам нужны", — и приказал их отпустить.
Временное правительство не успокоилось. По следам Ленина была брошена свора полицейских ищеек. Через несколько дней, возвращаясь с работы, Надежда Константиновна увидела, что у их подъезда стоят часовые, а улица забита обывателями, ждущими результатов обыска.
Она постояла на углу, посмотрела на окна квартиры и пошла назад в думу. Шла, устало передвигая ноги, машинально проделывая давно знакомый путь. На город опускался пасмурный вечер. В думе ни огонька, все разошлись. Сторожиха, ворча, отперла ей дверь. Она прошла в свою комнату, опустилась на стул, потом стала просматривать газеты, купленные по дороге. В дверь заглянул Слуцкий, удивился: "А вы что здесь делаете?" — "То же, что и вы". — "Я-то только что от ареста ушел, а деваться больше некуда". — "Вот и у меня то же самое". Стали думать, где ночевать", не спать же здесь на столах. Вместе пошли по району. Приютила их Маргарита Васильевна Фофанова.
Утром пришла к Крупской в думу Мария Ильинична и рассказала, что с обыском обошлось все благополучно. Никого не арестовали.
Владимир Ильич все это время скрывался у Емельянова, на станции Разлив. И пока Владимир Ильич жил на озере Разлив, Надежда Константиновна ни разу туда не ездила, так как за ней была установлена слежка. Изредка кто-либо из друзей передавал ей записки и поручения Ленина.
Временное правительство, стремясь задушить революцию, свирепствовало. Каждый день приносил "новости" — аресты большевиков, запрещение "Правды", "Окопной правды" и других большевистских изданий, запрещение митингов на фронте, введение смертной казни. Ненависть к Керенскому росла. В один из июльских дней но городу провели разоруженный пулеметный полк, начавший выступление. Нельзя было придумать ничего более действенного для революционизирования солдат. В октябрьские дни этот полк пошел, как один человек, за большевиками.
В полулегальной обстановке проходил VI съезд партии, показавший огромный рост ее рядов, усиление ее влияния и нацеливший партию на вооруженное восстание.