— Нет, мы не можем допустить преподавание Закона Божия даже в церквях. Я категорически против такого решения. Мы созовем сейчас заседание коллегии Наркомпроса и всё обсудим.
Ленина просили, чтобы советская власть разрешила священникам вести уроки Закона Божия если не в школах, раз это запрещено декретом, то хотя бы в церквях. Согласия не получили. Наркомат просвещения твердо проводил свою линию: запретить преподавание любых вероучений и вообще освободить школу от влияния церкви.
Четырнадцатого февраля 1923 года заместитель наркома просвещения Варвара Николаевна Яковлева сообщала управляющему делами Совнаркома Николаю Петровичу Горбунову: «Постановлением коллегии Наркомата просвещения от 3 апреля 1921 года предложено всем губернским отделам народного образования принять меры к тому, чтобы допускаемое вне стен учебных заведений преподавание так называемого Закона Божия детям до восемнадцати лет не отливалось в форму учреждения учебных заведений, руководимых церковниками».
Наркомат просвещения получил право реквизировать произведения искусства и целые коллекции, национализировать музеи и библиотеки. Скажем, будущего секретаря Крупской Веру Дридзо взяли в библиотечный подотдел Наркомпроса и поручили описывать частные библиотеки в барских особняках. По проекту Надежды Константиновны Совнарком принял декрет «О централизации библиотечного дела в РСФСР».
Анатолий Васильевич Луначарский делал много полезного. В частности, спасал культурные ценности в годы Гражданской войны, хаоса и разрухи.
«Я видаюсь с Луначарским чуть не ежедневно, — пометил в дневнике 14 февраля 1918 года писатель Корней Иванович Чуковский. — Меня спрашивают, отчего я не выпрошу у него того-то или того-то. Я отвечаю: жалко эксплуатировать такого благодушного ребенка. Услужить кому-нибудь, сделать одолжение — для него нет ничего приятнее! Он мерещится себе как некое всесильное благостное существо — источающее на всех благодать:
— Пожалуйста, не угодно ли, будьте любезны.
И пишет рекомендательные письма ко всем, к кому угодно — и на каждом лихо подмахивает: Луначарский. Страшно любит свою подпись, так и тянется к бумаге, как бы подписать… Публика так и прет к нему в двери: и артисты Императорских театров, и бывшие эмигранты, и прожектеры, и срыватели легкой деньги, и милые поэты из народа, и чиновники, и солдаты».
Анатолий Васильевич в революционную эпоху был одной из самых ярких фигур новой власти. Образованный, литературно одаренный, он сильно выделялся на фоне основной массы партийных чиновников.
Он принял на себя обязанности профессора историко-этнологического факультета Московского университета и читал лекции по двум курсам — социология искусства и история русской критики.
«Профессор медленно и грузно поднимается на кафедру, — вспоминал его лекцию будущий доктор филологических наук Самуил Борисович Бернштейн. — Лицо утомлено, мятый костюм. Протирает ослепительно-белым носовым платком пенсне. Смотрит на нас. Вдруг бросает взгляд на стул, на скверный древтрестовский стул. Мы не обратили бы внимания на это, если бы профессорский взгляд не напоминал взгляд удава, устремленного на кролика. Вслед за профессором и мы стали рассматривать этот несчастный стул. Наконец началась лекция: “Как скверно теперь делают мебель. Забывают, что все окружающие нас предметы должны воспитывать вкус. Чему может научить этот стул?”
И сразу после этих слов началась блестящая лекция из истории мебели с цитатами из Монтеня, Сен-Симона, Вольтера, Фурье… Мы все были потрясены. Скверный стул мог вызвать столько ярких воспоминаний, приоткрыть перед нами глубины знаний и самостоятельных суждений. Какой необъятной культурой должен обладать человек!»
Выступление Луначарского было триумфом. Он покинул кафедру под гром аплодисментов. Несколько дней на факультете только и говорили, что о лекции. Особенно студентов потрясло то, что это была импровизация… Прошло время, Луначарский вновь приехал читать лекцию. И, видимо, забыв, что он уже высказался на сей счет в этой аудитории, устремив взгляд на другой стул, практически слово в слово повторил давешнюю лекцию. Разочарованию студентов не было предела.
Старшеклассники объяснили новичкам:
— Такие лекции, разумеется, не могут быть экспромтом. Вы должны были это понять. А на второй лекции надо было спокойно объяснить, что с историей мебели вы уже знакомы. У Луначарского в запасе много других лекций. Но имейте в виду: он не ученый и не преподаватель. Он мастер публичных выступлений. Это самая сильная его страсть.