— Рад… рад… рад…
— Какой ты знаменитый, папа! — шептал ему Юрик. — Как Собинов.
— Дурачинка ты, мальчик.
Из вагона он вышел успокоенный и веселый, — сейчас он шел радостными растроганный.
— Да здравствует Россия и ее верные союзники, господа!
— Ур-р-р-а-а!
— Да здравствует Государственная дума, — ур-ра!
Свистки, голос распоряжающегося жандарма:
— Ну, ну… Проходите, проходите, господа. Не задерживаться!
— А вот и мама… Мама, мама — сюда! — кричит Юрка и дергает за рукав отца.
— Левушка! — слышит Карабаев знакомый, вздрагивающий голос жены и делает торопливые шаги навстречу.
У выхода из вокзала и у места, где стояли извозчики, пришлось немного задержаться, а так хотелось скорей попасть домой!.. Ах, боже мой, ну что там приключилось с носильщиком? Где же они?
— А ты запомнил его номер? Все три места у него? — спрашивает взволнованно и смотрит по сторонам Софья Даниловна. — Четвертое у тебя в руках?
— Да, да… Он, наверное, нас ищет, какая у тебя славная шляпка, курсёсточка моя!
— Какой у него номер, Левушка?
— Сто первый, кажется.
— Ах, мамочка, не беспокойся: Федя и Юрка его найдут.
— Твой Калмыков давно здесь? — подмигнул дочери Лев Павлович.
— Мой? — смеется. — Несколько дней… Из Киева.
— Почтительный юноша, — говорит Лев Павлович.
— Не очень… — как-то многозначительно, косо поглядывает Софья Даниловна.
— Вот! Я говорила, папа… идут!
«Сто первый» с двумя карабаевскими чемоданами на ремне через плечо и с желтым саквояжиком в руках пробивал себе путь в толпе. Рядом с ним шли Юрка и студент Федя Калмыков.
— Затерло! — оправдывался носильщик, отирая пот.
Лицо у него побагровевшее, водянистые маленькие глазки избегают встречного взгляда, и черные рогали колечками закрученных усов готовы, казалось, поникнуть, распуститься книзу от охватившего его смущения.
— Ремень менял, так как первый лопнувши…
— Ладно, ладно, — утешал его Лев Павлович.
Прошли к стоянке «Ванек», а молодежь — к трамвайной остановке.
Носильщик ругался с извозчиком:
— Вставай! Зачем ноги на сиденье положил? Тоже… барин.
— А штоп она не села, потому она осень толстая! — показал финн кнутовищем на обоих Карабаевых. — А моя лосатка любит тонкие седоки, штоп не тесело ехать, потому война: овес торог, а у лосатки сило мало.
Пришлось взять другого извозчика: и опять разговор об овсе, о скудной жизни, о тяготах войны.
— Ты знаешь, Соня, как говорят о нас немцы? — рассказывал, покуда ехали, Лев Павлович. — В «Berliner Tageblatt» я читал: «Вы знаете страну, где все есть и в то же время ничего нет?» Это так обидно, Соня!..
На следующий день утром, еще не сбросив голубой своей пижамы, еще не умывшись, он распаковывал вместе с Юркой чемоданы в прихожей.
Насвистывая «типперери», он открыл ключиком дорожный саквояж, заглянул в него, сунул в него руку и тотчас же оборвал свой свист.
— Господи, что же это такое?!
Стремительно вытряхнул на пол содержимое саквояжа: нет, это не иголка, чтоб затеряться средь остальных вещей!.. Так что же произошло… где бювар с дневником?
— Соня! — крикнул он и грузно, беспомощно опустился на пол. — Боже, боже мой…
Случилось еще одно несчастье: еще большее, чем то, о котором, не утерпев, рассказала ему Софья Даниловна ночью.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Первая встреча
Встреча была назначена на пять часов, и точно в это время Федя Калмыков переступил порог Иорданского подъезда Зимнего дворца, в части покоев которого размещен был теперь лазарет для офицерских чинов армии.
Просторный, глубокий вестибюль был разделен поперечной, стеклянной наполовину, перегородкой на две части: в одной — приемная, в другой — сортировочная лазарета. Федя свернул налево и подошел к двери «приемной».
— Вам кого? — спросил стоявший тут чернобородый, с наголо выбритой головой санитар.
— Мне необходимо видеть сестру милосердия.
— Какую? У нас их тут шестьдесят, молодой человек!
— Вы не дали мне закончить фразу. Полагается быть вежливым! — озлился вдруг Федя и, отвернувшись от санитара, вошел в приемную.
У стола, за которым сидел какой-то чин со значком Красного Креста на груди, белобрысый, узколицый, с зелеными рачьими глазами, выстроилась очередь посетителей человек в десять. Не зная еще, как поступить, Федя занял в ней место. Посетители были родственники и знакомые лежавших в лазарете офицеров; они приехали из разных мест империи, чтобы повидаться со своими сыновьями, братьями, мужьями, и краснокрестный чин за столом, выслушивая вопросы и просьбы, неизменно отвечал каждому одной и той же фразой: