— Кто такой поручик Греков? — неожиданным, непонятным вопросом прервал его Николай Второй: очевидно, злополучный неизвестный офицер, преградивший путь в столицу, запомнился больше всего и вызывал нескрываемую ненависть.
И так же неожиданно, как спросил, не получив ответа, о поручике Грекове, — так же неожиданно поднялся со своего места:
— Я пойду к себе… Значит, господа, — Михаил…
Таково было решение. И оставшиеся в вагоне, не смея уже возражать, обменивались только впечатлениями.
— Михаил может присягнуть, а малолетний Алексей — нет…
— Отречение в пользу Михаила Александровича не соответствует закону о престолонаследии…
— Но нельзя не видеть, что этот выход имеет при данных обстоятельствах серьезные удобства…
Царь забыл на столике свои сигаретки.
— Курите, — предложил остальным черноволосый генерал Данилов, и несколько английских сигареток быстро пошли по рукам, но Шульгин тотчас же положил свою обратно.
— Это ужасно… — тихо, но так, чтоб казаться гневным, сказал он. — Господа, мы держим себя как слуги в доме покойника.
Генерал Данилов холодно, снисходительно усмехнулся и спокойно вынул свой янтарный мундштук.
— Я военный и морской министр Временного правительства, — в глубине вагона сообщил Рузскому Гучков.
Командующий фронтом одобрительно кивал сивой маленькой головой, придерживая рукой свои простенькие, «учительские» очки.
— Приношу пожелания вашему превосходительству, рад буду вступить в служебные отношения. Самое ужасное — это кутерьма, — глухо сказал командующий, махнув в сторону двери рукой.
Граф Фредерикс сильно огорчился, узнав, что его дом в Петрограде подожжен толпой. Он медленно ходил теперь, опираясь на палку, по вагону, молчаливо останавливаясь то в одном, то в другом месте. Вялым, бессмысленным взглядом он следил за присутствующими.
Гучкова он спросил:
— Скажите мне: кто из вас Гучков, а кто господин Шульгин?
Генерал Данилов за его спиной корчил презрительную веселую гримасу.
Было без двадцати минут двенадцать ночи, когда снова вошел царь. В руках он держал листки небольшого формата.
Он протянул Гучкову бумагу:
— Посмотрите. Вот текст…
Он был написан на пишущей машинке. Три четвертушки очень плотного синего телеграфного бланка.
«В дни великой борьбы с внешним врагом… господу богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны… В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести…»
Гучков вполголоса — раздельно каждое слово — читал текст отречения.
Второй бланк лежал «вверх ногами», и покуда он его клал правильно, наступила пауза в несколько секунд, — и тогда вдруг раздался старчески-болезненный голос министра двора:
— Не слышу… не понял. Чем ваше величество жалуете господина Гучкова? И за что, ваше величество?..
Была без двенадцати минут полночь 2 марта, когда царский карандаш подписал акт об отречении.