— Верно! — загудела сходка.
— Предлагаю всем старостатам собраться сейчас в девятой аудитории, — распоряжался все тот же Ковадзе.
начал песню чей-то звонкий, приятный голос, и сотни горячих голосов подхватили ее, разнося подлинному университетскому коридору.
— Пожалуйте в девятую, господин Калмыков. Вы же в старостате — ближе, значит, к тюрьме!
Чернобородый «педель»-великан, зло усмехаясь, неторопливо отошел от двери.
Федя догнал его.
— Ключи!
— А вы, господа бунтовщики, двери ломайте. Почему не ломать?
— Шпик проклятый! Ключи!..
— Выкуси!
Нужно было подпрыгнуть, чтобы ударить по лицу саженного «педеля», — и Федя в ярости, уже не распоряжаясь своими поступками, ударил его по щеке. Ударил — ожидая такого же ответа.
— Товарищи, хватай педеля! — бежали со всех сторон на помощь Калмыкову.
Но «педель» стоял на одном месте без движения, и только широкие плечи его вытягивались вверх и грузно опускались: он тяжело дышал.
— А за это вам четыре года каторжных работ будет, — вдруг сказал он своим обычным тихим голосом.
Он вынул из кармана связку пронумерованных ключей от аудиторий и бросил ее на пол.
— Увидимся, господин Калмыков! — зажал он в кулаке свою степенную бороду и отошел прочь, не оглядываясь.
— Ладно… — Федя поправил на голове съехавшую фуражку.
Кто-то прикоснулся к его локтю:
— Эсеровский поступок, Калмыков…
— A-а, это вы?
— Я не ожидал от вас. Право, не ожидал, коллега. Террор какой-то… да и против кого?
— Ударить по морде негодяя — это не террор…
— Это никуда не годится.
— Не извольте за меня беспокоиться, коллега Стронский.
— Я не беспокоюсь. Я сожалею, Калмыков.
— И сожалений не требуется… кадетских! — вспылил Федя.
— Вот оно что? Главное — кадетских?
— Главное!
— Не совсем умно, коллега Калмыков.
— Но и не так уж глупо и неверно, Стронский!.. Я ударил охранника, шпика… Он Оскорбил меня и провоцировал на скандал.
— Можно было потребовать через проректора…
— Скажите пожалуйста, какая законность! Таковы ли времена, Стронский?
— А почему бы и нет? А по-вашему, чего требует от всех нас Государственная дума сейчас?
— Это мало меня занимало!
— Ну, зачем вы глупите, Калмыков? Ведь все это из упрямства.
— Извольте: прежде всего надо убрать к чертовой матери царя и весь его режим кандальный.
— Допустим.
— Да чего там — «допустим»? Убрать, значит — убрать! Метлой в помойную яму.
— Простите, коллега: базарная фразеология…
— По легче, по легче, Стронский!
— Ну, уличная…
— А по-вашему, Стронский, чего народ хочет?
— Не всякое желание разумно. Не так живи, как хочется, а так живи, как можется.
— …и как ваш Милюков велит, — так, что ли?
— Павел Николаевич Милюков — лучший мозг русской интеллигенции. Как вам не стыдно, Калмыков!
— Ни малейшего стыда!
— Тем хуже. Ему доверяет вся Россия.
— А вы ее спрашивали?
— Слушайте, Калмыков, вы… вы неприятный демагог!
— Я не демагог, а демократ. Социалист — вот что.
— Социал-демократ или эсер? — заинтересовался Стронский.
— А вам какое дело? — едва подавил свое смущение Федя.
— Ну, знаете, тоже ответ! Грубо!
— Я социалист. А ваш Милюков… — приостановился Федя у двери в девятую аудиторию.
— Ну, что Милюков? Только без хамства, пожалуйста…
— Полегче, Стронский! Ваш Милюков, дайте ему только волю, из пулеметов станет расстреливать русских рабочих, — зло и теперь убежденно повторил Федя когда-то услышанную фразу Алеши Русова.
Ему неприятен был Стронский, — еще и поэтому он так озлобленно говорил о Милюкове.
— Вы просто, оказывается, оголтелый максималист, господин Калмыков!.. Да Милюков будет главное лицо в правительстве, — вот увидите.
— Не сомневаюсь. Хоть трижды главное. Что же из этого?
— Как «что»?
— Буржуазный идеолог!
— Простите, коллега, но боюсь… что все вы… действительно какие-то…
— Ну-с?
— Какие-то якобинцы! Не русское явление.
— Что вы хотите этим сказать?
— Вы не так глупы, чтобы не понять меня! — прошел вперед по коридору Стронский, прекращая разговор.