В центральный пост доложили из электромоторного отсека:
— Переборка цела, но в отсек фильтруется вода.
Старший офицер Войченковски-Эмден, прижимая носовой платок к кровоточащей ране на лбу, скомандовал:
— Дайте подпор воздуха. И оставайтесь на местах.
Принцхорн понимал, что единственный шанс на спасение — это прекратить проваливание лодки на глубину и попытаться всплыть. Только всплыть. Иначе лодка ударится о грунт, зароется в него кормой и тогда уж ничто и никто, даже сам господь бог, не сможет ее спасти. Глубиномер не работал. Лодка продолжала падать вниз.
— Продуть балласт! — приказал Принцхорн. — Всплывать!
Повисший на маховике трюмный акробатическим приемом сумел выполнить приказание. Сжатый воздух из баллонов, находившихся снаружи прочного корпуса, с резким шипением начал вытеснять воду из балласт-цистерн. Корпус лодки задрожал. Принцхорну и всем, кто находился вместе с ним в центральном посту, показалось, что они медленно всплывают.
— Не иначе, как всевышний вмешался и своим большим, как кранец, перстом защитил нас, — тихо сказал молоденький рулевой и перекрестился.
Но почти тотчас все с ужасом услышали леденящий звук стравливаемого через шпигаты воздуха и почувствовали, как корабль продолжает проваливаться на глубину. Еще через несколько минут ощутился мягкий удар. Это лодка кормой уткнулась в дно и так и осталась торчать в грунте с поднятым кверху носом.
Глубины в этом районе Карского моря были небольшими — по карте они находились приблизительно на стометровой изобате. А это означало, что на лодку давила толща воды в десять атмосфер. Экипаж знал, что разделяющая кормовой и электромоторный отсеки стальная сферическая переборка рассчитана как раз на такое давление. И дополнительно созданный воздушный подпор изнутри поможет ей выдержать. Однако в тех местах, где через переборку проходили магистрали сжатого воздуха, воды, электрокабели, сальники, в электромоторный отсек хоть медленно, но фильтровалась вода.
Теперь на спасение не оставалось ни одного даже самого ничтожного шанса. Сжатого воздуха для повторной попытки всплыть больше не было. Выходить поодиночке с помощью специального приспособления в рубочном люке также было абсолютно безнадежным делом. Температура воды за бортом плюс четыре, до поверхности сотня метров — или быстрая смерть в воде от остановки сердца, или немедленная смерть на поверхности от кессонки. Жить оставалось всего несколько часов. А затем мучительное удушье от нехватки воздуха. Если еще раньше забортная вода не заполнит отсеки.
Был еще третий вариант — чтобы не мучиться, взорвать лодку.
Еще ни разу за двадцать девять лет своей жизни капитан-лейтенант Франц Принцхорн не задумывался над серьезными проблемами. Самостоятельная, полная опасностей и риска служба была ему по душе. Он любил жизнь и был убежден, что она дана для того, чтобы получать от нее радости. Многочисленным женщинам нравились его самоуверенность и веселый нрав. Всякий раз, когда бывала возможность, он устраивал шумные вечеринки с друзьями. Он преуспевал в парусном спорте и на последней регате занял второе место среди подводных сил рейха. Принцхорн мог поклясться, что всего этого вполне достаточно для жизни одного молодого офицера. Он презирал «умников», которые сушат свои мозги, размышляя о политике, праве, справедливости. Пускай об этом думают фюрер, правительство, «папа» Дениц. Он молод и хочет от жизни получать удовольствия. Даже от войны, как это и не звучит парадоксально, Принцхорн до сих пор получал немало удовольствий. Походы в южную Атлантику, бирюзовое море, голубое небо над головой, солнце, хорошая еда, фрукты и очень мало опасностей. Коричневый от загара, в одних трусах, в тропическом пробковом шлеме на голове он стоял на мостике и жмурился от наслаждения, когда ласковая теплая волна обдавала его своими брызгами. А по ночам, когда мягко стучали дизели, заряжая аккумуляторы, можно было прямо с борта ловить рыбу. Она так и лезла на крючки — серебристая макрель, нежная корифена.
Принцхорн никогда не думал над тем, за что он воюет, кому нужна эта война. С удовольствием наблюдал в перископ, как взрываются и горят торпедированные им пароходы, как суетятся на них маленькие фигурки людей. Он не считал себя жестоким и никогда не приказывал, как это делали некоторые другие командиры, расстреливать плавающих в воде из автоматов. Просто их судьба не заботила его, не вызывала у него сострадания. Гораздо важнее было, чтобы фотограф сумел сделать удачные кадры на память. Они украсят его дневник. Матросы и офицеры разошлют их своим родным. А потом, когда все стихало и поверхность моря снова становилась спокойной и мирной, Принцхорн включал тумблер трансляции и с присущим ему юмором рассказывал личному составу, как тонул транспорт и смешно метались на палубе его пассажиры, а затем один за другим прыгали в воду.