Сейчас Наталья уже видела перед собой не Паршикова, а Верочку. И это видение растворило в себе страх, оставив только радость, радость от того, что вот он сидит перед нею с изуродованным слабыми Верочкиными руками лицом…
Будто испугавшись, Наталья встала:
— Хорошо. Я закрою… Раз ты этого требуешь. — Прошла в коридор и, громко звякнув, закрыла дверь медпункта на крюк, вернулась, плотно притворила внутреннюю дверь, подошла к Паршикову:
— Ну, теперь говори, зачем пожаловал?
— Да вот, — устало вынимая руку из кармана, заговорил Паршиков. — Угостили тут меня в одном месте крепко, а как шел пьяный, ну и сунулся на задворках, возле строящегося дома поспать. Пришел в себя, что–то жжет морду. Поначалу думал ничего, а тут хуже стало. Вот и пришел к тебе. — Говорил, а сам был настороже, наблюдал за Натальей: «Знает или нет? Могла девка и не сказать, позору побояться».
Наталья, скрывая внутреннее злорадство, спросила:
— А не посмотрел ты потом–то, что же это на лицо тебе попало? Знать — мне бы легче тебя лечить.
«Не знает. Не сказала Верка», — отлегло от души, и успокоенно, уже с обычной своей нагловатой ухмылкой заговорил, в упор глядя на Наталью:
— Да что–то вроде белое было. Сдается, на известь похоже. Только ведь пьяный был, пойди разберись… — И, выставляя вперед лицо, добавил: — А ты сама посмотри. Ты врачиха, тебе и виднее.
Наталья чуть нагнулась, притворно рассматривая лицо. Ожог, перешедший в разъеденную рану, не оставлял сомнений… «Хорошо его отделала Верочка, — подумала она, — всерьез отделала». А вслух сказала:
— Ну что ж. Будем лечить. Сейчас мазь тебе приготовлю. — И, резко вставая, пошла к шкафчику с медикаментами.
— Ты, того. Не шумни смотри. Все одно я тебя отсюда не выпущу, пока сам не уйду. Поняла? — И Паршиков угрожающе сунул руку в карман.
Наталья обернулась, держа в руках какую–то склянку с прозрачной жидкостью, и, читая надпись, ответила:
— Сейчас я должна оказать тебе помощь, раз ты пришел просить ее, а там… — и, вздохнув, добавила: — а там уж как сам знаешь. — И она начала составлять на стол пузырьки, коробочки, банку с чем–то желтым, похожим на талое масло, пакетики…
Паршиков молча наблюдал за этими приготовлениями, пытался разобрать надписи на лекарствах, но не смог — латынь не поддавалась непросвещенному. «Умная баба, ученая», — подумал Паршиков, заглядываясь, как Наталья спокойно, уверенно что–то отсыпала блестящей лопаточкой, взвешивала на маленьких весах, помешивала в белой посудине.
— А ты не спутаешь? — не удержался Паршиков. — Гляжу я, все порошки у тебя белые, одинаковые. — В голосе его появилась робость.
— Не спутаю, — скупо ответила Наталья.
— А чего ж это будет такое?
— Питье тебе приготовлю. Выпьешь, чтоб заражения не было.
— А ты сказала — мазь? — посомневался Паршиков.
— Не учи.
— Ну ладно, — согласился Паршиков. — Тебе виднее. — И уже молча смотрел на желтое масло, которое под умелыми руками Натальи становилось белым и пенистым.
Все приготовив, Наталья устало разогнула спину:
— Теперь начнем лечиться. Ты откинь голову.
Паршиков прислонил затылок к высокой спинке стула, пошевелил головой — удобно и закрыл глаза. По лицу мягко заскользила мокрая вата, что–то слышно шипело и пощипывало. Больно не было. «Умелая, — удовлетворенно подумал Паршиков и похвалил себя за то, что обратился сюда. — В чужом–то месте с документов бы начали. Попробуй докажи, кто ты, что…»
Лицо, смазанное мазью, больше так не беспокоило. Вместо огненной боли чувствовался приятный холодок.
— Все, Паршиков. Можешь открывать глаза, — както очень спокойно и просто сказала Наталья и добавила: — Легче?
— Куда там! — радостно подтвердил Паршиков. И, выпрямляясь, спросил: — Все?
— Теперь выпьешь лекарство, и будет все. — И она поднесла к его губам кружку с мутной водой. Паршиков заглянул, понюхал. Ничем не пахло. Помедлил тревожно: «Не дала бы отравы».
— А ты вот что, сперва сама попробуй. — И он хитро заглянул в глаза Натальи.
— Боишься? Зря. — Она улыбнулась и отпила два глотка, — Теперь будешь пить?
— Теперь буду, — И на всякий случай спросил: — А оно горькое?
— Нет. — Наталья чуть пожала плечами. — Как маленький. Пей. Оно сладкое.
Паршиков залпом выпил, ощутив на языке сладковато–приторный вкус.