Подойдя сейчас к железной сетке, Гитлер нисколько не удивился, увидев, как исхудала серна. Тонкие, изогнутые, будто сломанные ноги, шерсть дыбилась клочьями; ему даже повиделись капающие у нее из глаз слезы.
— Гордыня, кажется, сдалась. Проси же пощады! — усмехнулся Гитлер и достал из кармана припасенную для нее морковку, поманил к себе. Но серна — вот уж дикое племя! — испуганно фыркнула и забилась в дальний угол. Огнем сверкнули на него ее дикие глаза.
«Вот так и победа, — привыкший к мистике, подумал Гитлер. — Не дается в руки. Но ничего. Приручу», — и он, уходя, бросил у клетки морковь.
В подземной штаб–квартире его поджидал фельдмаршал Кейтель с кипой донесений от наступающих войск. Последние недели Гитлер только и жил этим: летняя кампания развернулась целой серией внушительных побед, которые здорово тешили его честолюбие. Под Харьковом войска Красной Армии разгромлены и пленены. В Крыму, в Керченском проливе, потоплены русские полки. На среднем Дону в результате танкового прорыва ворвались в Воронеж. А дальше, дальше как события развивались — дух захватывает! Фельдмаршал Лист поднял флаг на высшей точке Кавказских гор — Эльбрусе. Генерал Паулюс передовыми частями вклинился в Сталинград и вышел к Волге…
— Честное слово, Берлин не успевает присылать Железные кресты! — польстил Кейтель.
Г итлер покашлял от удовольствия.
— Война на Восточном фронте подходит к концу. Еще небольшое усилие — и Россия падет. Я оставлю большевиков без нефти, без угля, без пшеницы… И приду в Москву, откуда они совсем не ждут, — со стороны Урала. А там — Персидский залив. Индия. Весь мир будет у моих ног!.. — Гитлер указал пальцем на пол. — Когда–то меня пугали, что придется вести войну на два фронта. Старые генералы запугивали. Пророки! Где он, второй фронт, где? Мыльный пузырь. Англичане боятся его как черт ладана. Да и не с чем его открывать англичанам. У них всего восемь дивизий, да и те пуганые. Жди, когда доползет улитка…
Злые, лишенные мысли глаза Кейтеля ненатурально заулыбались. Он расчувствовался, порывисто взбросил кверху руку — хайль Гитлер! — после чего, как это и случалось не раз, из уст Кейтеля лился поток хвалебных слов, но Гитлер, зная привязанность фельдмаршала, не хотел ставить его в положение откровенного лакея. Он лишь кивнул в знак признательности, откинув за спину руки.
— Мой фюрер, — не удержался, однако, от похвал Кейтель. — Ваша идея — наступать через Иран к Персидскому заливу — очень перспективная. Дайте приказ, и все будет сделано по вашему велению.
— Я уже отдал распоряжение Герингу, — отвечал Гитлер, — стягивать специальные нефтяные бригады для освоения Кавказа, экспедиционные силы для действий в Персии. И пора уже подбирать администраторов, способных управлять этими областями.
— В свою очередь, я прикажу клеить персидские карты, — выдохнул Кейтель, и, спросив соизволения, фельдмаршал удалился.
Гитлер теперь не чувствовал себя в одиночестве. И не потому, что к нему на фронт приехала любовница Ева Браун. Она провела лето на курорте в Вис—Бадене и выглядела удивительно свежей, с каштаново–шершавыми от загара плечами. В первый день, как приехала, Ева выпытала у кого–то, кажется у дышащего здоровьем подполковника, коменданта ставки, что фюрер бьется, не в силах приручить горную серну. Она вошла в вольер, и худая, с выпученными глазами дикарка начала брать пищу у нее с ладони.
— Адольф, — сказала Ева наедине ему вечером, — серна, которая тебя чуждается, вовсе не лишена прелести. Она уже свыклась со мной.
Это немного обидело Гитлера. Он похмурился, заявив, что если серна не хочет от него брать пищу, то он принудит ее ходить на задних ногах и кланяться ему.
— Возможно, Адольф. Я не спорю, — ответила Ева. — Но только обращайся с ней мягче: у тебя один вид какой–то такой… не лояльный!
Игривая болтовня Евы его развеселила, он заулыбался, небрежно разметав на спинке дивана длинные руки.
Да, Гитлер вовсе не был одинок, как раньше, особенно после битвы за Москву, когда немецкие рубежи затрещали по всем швам. Ныне вернулась к нему фортуна.
Все были без ума от него, все боготворили. Свита адъютантов и секретарей ластилась к фюреру потому, что это было у них в крови; офицеры и генералы ставки старались чаще попадаться ему на глаза ради новых чинов, званий и наград; командующие, приезжающие с фронтов, чаяли то же самое, с той лишь разницей, что не могли каждодневно бывать на виду у фюрера, но всякий раз ждали от него поощрительных телеграмм и приказов…