Жуков проводил взглядом офицера до выхода и заметил:
— Поджарый, потому и посылаете. Нет бы… — Он помедлил, нахмурясь, и продолжал с живостью: — Не слышали сказку про зайца и ежа? Жалко, следовало бы назубок ее некоторым командирам знать… Так вот, хвастался заяц, что умеет хорошо бегать, и вызвал на соревнование ежа. Еж согласился. Разметили они дистанцию, условились на пари и приготовились к бегу. Пров. орно, с подскоком метнулся со старта заяц, только и видны были длинные задние ноги. Но когда прибежал к финишу, еж был уже там. У зайца от удивления глаза на лоб вылезли. И посейчас эти глаза у него едва ли не выше лба. Тогда же не поверил ежу. Потребовал бежать снова. Еж, конечно, согласился. В общем, заяц бегал взад и вперед до тех пор, пока не протянул ноги. Но ежа обогнать так и не смог. А дело в том, что еж был умный и заранее послал на финиш свою ежиху. Она–то и встречала ошалелого зайца.
Шмелев не понял прямого смысла этой сказки, между тем Жуков продолжал:
— Вот так и в бою. Иной командир пользуется старыми средствами связи — пешими посыльными или телефоном. Бегает связист, не успевает чинить перебитые провода, а у другого командира привычка умного ежа: он держит на том конце рацию…
Шмелев почувствовал, что Камушек брошен в его огород, но постарался отмести упрек, сказав:
— Рации у нас есть. Только ввиду ожидаемого контрудара переговоры по ним временно запретил. А что касается пеших посыльных, упрек адресуйте не мне… Ведь до войны в армии радели о пеших посыльных… А когда протестовали против отсталости в армии, некоторых одергивали… под предлогом пораженческих настроений.
Жуков поморщился, взяв в кулак свой массивный подбородок.
— Сидели?
— Сидел.
Напряженно–тихо стало в блиндаже. Даже слышно было, как шуршал текший со стен песок. Молчал Жуков, молчал Шмелев. И это молчание стало невыносимым; Лишь когда повар внес огромный, на лямках за спиной бидон–термос, Шмелев сказал:
— Отведайте борща, — И поглядел на повара. — 11о сто грамм положенных выдайте.
Жуков не возразил, хотя пить был не охотник.
За столом Шмелев стал рассказывать о себе. Слова приходили резкие, тяжелые. На минуту он смолк.
Николай Григорьевич вздохнул, провел рукой по седой, начинающейся со лба пряди, поморщился, будто собираясь сказать что–то очень важное.
Жуков пристально посмотрел в глаза Шмелеву, как бы дал понять, чтобы говорил дальше. По натуре генерал армии сам был человеком резких суждений и, встречаясь с умными и справедливыми людьми, охотно слушал их и, если надо, вступал в споры.
Прикрыв ладонью глаза, Шмелев заговорил, как бы рассуждая вслух сам с собой:
— Далеко загнал нас немец. Очень далеко… Подумать только — к Волге пробился!
Жуков сказал, выговаривая слова врастяжку, как бы тоже раздумчиво:
— Да за свои неудачи нам приходится расплачиваться кровью, — Он, помедлив, взглянул на Шмелева, продолжил: — Мы, конечно, предвидели, что немецкофашистская армия, несмотря на тяжелое поражение под Москвой, еще в силе накопить резервы и двинуть войска в наступление…
Шмелев, когда генерал армии кончил говорить, как бы вне всякой связи заметил:
— Да говорят, счастье умереть вовремя. Стендаль, описывая деяния Наполеона, воскликнул: «Какая великая слава сохранилась бы за Наполеоном–завоевателем, если бы пушечное ядро сразило его в вечер сражения под Москвой». Здорово сказано! Врезались мне эти слова в память.
Жуков хотел было что–то возразить, но принужденно смолчал, не перебивая полковника. А Шмелев продолжал говорить о том, что есть полководцы, жизнь которых рано обрывалась, но от этого их подвиг и деяния не тускнели, а, наоборот, светили новыми гранями.
Живой пример, — сказал он, — Чапаев прожил до обидного недолгую жизнь, но своими лихими атаками и даже смертью в холодных пучинах реки Урал навсегда оставил себя в памяти и истории благодарного народа… Видимо, жила бы и слава Наполеона, если бы он действительно пал на Бородинском поле от русского пушечного ядра. Тогда бы, во–первых, не повел разбитую и униженную армию французов обратно по Смоленскому тракту, во–вторых, не попал бы в заточение на остров Святой Елены, в-третьих, было бы на кого свалить вину за сожжение и разорение Москвы, в-четвертых… да мало ли причин, которые бы возвеличивали его гений и мешали оы его славе затухнуть.
Когда Шмелев прервал свою мысль, Жуков спросил с притворной усмешкой на лице:
— Так что ж ты, бессердечный полковник, предлагаешь и нам вовремя убираться?