Утешало Шмелева и то, что ночной удар, предпринятый как бы в отмеетку за неудачный дневной бой, искупал пролитую кровь. Он мучительно подумал о напрасных жертвах, и пусть это произошло по вине Ломова, он не мог не сознавать хотя бы и косвенную свою вину перед павшими товарищами. «Этого могло не быть. Могло не быть!..» — с твердостью внушал Николай Григорьевич самому себе, и вдруг пришла на ум мысль — радостная, ободряющая — написать командованию фронта, изложить свои доводы, мысли, расчеты о преимуществах ночных операций перед дневными.
— Как это в штабе фронта не могут додуматься до простых вещей? — вслух рассудил Шмелев. — Немцы еще господствуют в воздухе, авиация не то что косит ряды идущих в атаку, но и головы не дает поднять. На психику действует, люди становятся как помешанные… Да и как при белом дне взломать оборону, когда она укреплена, огрызается бешеным огнем. А ночью… ночью немецкая авиация не может прицельно бомбить, и огневая система слепа. Самый раз нападать!
Занятый своими мыслями, Николай Григорьевич не заметил, как сзади к нему подошел посыльный и протянул от руки написанную телеграмму. «Срочно явитесь к командующему фронтом», — прочитал Шмелев и насупился, потирая переносицу. «Что бы это могло быть?» — усомнился он, и сразу пришла догадка, что это Ломов, покинувший штаб посрамленным и гневным, постарался насолить. Николай Григорьевич ненароком поглядел на горизонт, солнце уже высоко поднялось над землей, кровянея в редких, сгущающихся облаках. С сожалением подумал он, что немцы конечно же предпримут усилия, чтобы вернуть потерянные позиции, а ему лично не доведется в это время быть на передовой. Нужно ехать, и как можно скорее, иначе своим опозданием навлечешь на себя неприязнь и гнев самого командующего. Как некстати эта поездка! Но нужно ехать без промедлений. Он хотел тотчас вызвать на командный пункт комиссара Гребенникова, находившегося, как всегда, на передовой позиции, но раздумал, побежал туда сам короткими перебежками. На полпути залег, начал ползти, так как откуда–то с фланга забил косоприцельным огнем неприятельский пулемет.
— Где комиссар? — спросил Шмелев попавшегося на глаза озорно улыбающегося бойца.
— Да вон с братами обживает немецкий окоп, — махнул рукой тот.
«Ишь ты, обживает», — обрадованно усмехнулся Шмелев и перевалил через бруствер в траншею.
В чужих, только что занятых окопах обживаться — это значит: раньше всего захваченное немецкое оружие обратить против немцев, затем — и делается это почти одновременно — приспособить тыловые стенки окопов для стрельбы стоя, с колена, с упора, из–за плеча и даже вслепую, когда высунуть голову опасно, а стрелять нужно, далее — собрать как можно больше брошенных, неизрасходованных пулеметных лент, автоматных дисков и просто одиночных патронов, раскиданных, как желуди. Теперь время наметить и ориентиры, точнее определить наиболее вероятные, угрожаемые участки, хотя бы взять под неослабную зоркость вон ту балку, по которой неприятельская пехота может пойти в контратаку, и, наконец, нужно подумать о запасных позициях, о подвозе боеприпасов и воды. И когда все это сделано, предусмотрено, намечено, собрано, вырыто и перемещено — настает момент немного поблажить, например заглянуть в индивидуальные пакеты и коробки, говорят, там всегда есть чистейший медицинский спирт, или узнать, чем это наполнен непомерно вздувшийся трофейный ранец из телячьей кожи.
Да, кстати, бойцы уже шуруют в немецких ранцах, и кто–то кричит отчаянно:
— Так и есть, братцы, флягу шнапса нашел!
— А я открытки голых девиц! — вторит ему другой, широко улыбаясь, будто и впрямь стал обладателем бесценной находки.
— Выкинь. Небось шлюхи — противно смотреть на них! — ворчит сосед.
Шмелев застал комиссара за довольно потешным занятием: присев на корточки и склонив набок голову, он медленно водил по губам гармошку, наигрывая песню «Синенький скромный платочек…» — и в тон незамысловатой мелодии сидевшие возле него ободрительно подпевали:
…Падал с опущенных плеч.
Ты говорила, что не забудешь
Милых и ласковых встреч.