Осторожно, словно боясь спугнуть песню, подошел Шмелев. И, выждав, пока не затихли голоса, сказал:
— Эге, да вы тут, как на именинах!
— Плясать порываются, Николай Григорьевич, да жаль — площадки нет, — усмешливо ответил Гребенников.
Погодя немного, Шмелев кивнул комиссару, и они отошли в уединенное место, за изгиб траншеи.
— Не расхолаживаешь? — спросил полковник, кивнув в сторону сидящих в кругу бойцов.
— Нет, настраиваю, — ответил Гребенников, — Может последовать контратака, и ее нужно отбить оптимистически!
Шмелев улыбнулся одними губами, не меняя хмурости на лице, и комиссар тоже посуровел.
— Что стряслось?
— Вызывают к командующему фронтом.
— Зачем?
— Неизвестно. Но, думаю, трепку зададут.
Гребенников хрустнул пальцами:
— Это работа Ломова. Вот наказание на нашу душу. Ну, погоди!.. — Он не досказал, что собирался сделать, но по решимости на его лице нетрудно было угадать, что этот человек пойдет на все ради справедливости! И решимость комиссара придала еще большую уверенность Шмелеву, который не чувствовал за собой никакой вины и готовился, если надобно, возражать и командующему.
— Ты не кланяйся там. В случае чего… — не досказал Гребенников, поглядел куда–то вдаль, поверх взгорбленной степи, потом перевел глаза на Шмелева, шевельнул бровями, как бы говоря: «Выше голову. Поборемся вместе».
— Ничего. Этот Ломов не на тех напоролся. Поломает зубы, — сказал Шмелев, потом отдал распоряжение через комиссара возглавить оборону высоты и защищать ее любой силой, а если выдохнутся силы, все равно стоять смертно.
Гребенников нахмурился и сказал:
— Справимся. Сейчас соберу партактив. Проведем по ротам партийные и комсомольские собрания… Будем стоять!
— Если сунутся, главное — вызывайте огонь артиллерии. Вызывайте огонь! — добавил Шмелев и, обнявшись с комиссаром, пошел медленно, не оглядываясь.
Обратный путь не уменьшился, не увеличился, но каким же длинным и опасным был он для Шмелева. Едва выбрался из траншеи, как, застигнутый фланговым огнем того же пулеметного гнезда, упал, лежал, с досады жуя губами и чувствуя на зубах песок, потом полз, вскакивал, перебегал и, заслышав напевный и опасный свист пуль, опять залегал, полз. Выбравшись из зоны пулеметного обстрела, попал под бомбежку. Немецкие самолеты, проплывая клиньями, сперва не сбросили ни одной бомбы, только на втором заходе начали кидать бомбы, и не на высоту, отвоеванную нашими ночью, не на позиции бывшего переднего края, а на ничейную полосу, где как раз находился Шмелев. Он успел забраться в неглубокую ячейку, лежал, оглушенный взрывами и перемогая невольный страх. Карусель самолетов вилась над ним, бросая бомбы и поливая из пулеметов. Потом, освободившись от груза, самолеты набрали высоту и поплыли восвояси, только один кружил, и Шмелев уже встал, хотел было отряхнуться, как заслышал над головой свист падающей бомбы. Он еще не успел сообразить, отбежать ли ему или остаться на месте, как неподвластная разуму, интуитивная сила бросила его опять в наземный, еле прикрывающий тело окопчик. А взвизгивающий звон чего–то падающего — похоже, и не бомбы — нарастал и близился, казалось, на самый окоп, и Шмелев, замерев в ожидании страшной развязки, лежал ничком, не дыша и не смея шевельнуться и без того онемевшим телом. Что–то шмякнуло на землю возле самого окопчика и сползло Шмелеву на спину, отчего он похолодел в ужасе. Полминуты–минуту лежал, ожидая взрыва. Странно — ничто не взрывалось, только обвило спину, как путами. Николай Григорьевич встал наконец с осторожностью неимоверной, медленно оглянулся и увидел под ногами свившуюся, как змея, толстую бурую цепь. «Фу, черт возьми, напугал! — вслух подумал он, поддев ногой цепь. — Не хватает бомб, так они для острастки домашней утварью швыряются».
Забежав в свой блиндаж, Шмелев на ходу позавтракал, отдал срочные распоряжения начальнику штаба, главным образом подготовить заградительный огонь артиллерии, и стоило подкатить выехавшему из укрытия зеленому вездеходу, как впрыгнул в него. Из гремящей и тонущей в огне Котлубани выбирался не без опасения: вновь налетели самолеты, и пришлось спрыгивать, укрываться.
От Котлубани дорога пошла открытой степью, под пронзительными лучами солнца, и чем скорее удалялся, тем чаще оборачивался, вслушиваясь и тревожась, что за высоту ведется бой, — там вырастали клубы взрывных дымов и оттуда доносилась частая ружейная стрельба вперемежку с ухающими снарядами.
Поездка начинала выматывать нервы.
Часа через два, а может, и раньше степная дорога стала прижиматься к городу, где, судя по шуму и горящим строениям, над которыми столбами высились черные дымы, угадывалось, что там идет сражение.