Шмелев нехотя встал, догадываясь, что настал и его черед.
— Чего же вы медлите? Командующий ждет, — проговорил адъютант, кивнув на приоткрытую дверь, и Шмелев шагнул. На пороге задержался, невольно охваченный оторопью.
Командующий сидел за столом; глаза его были закрыты, он потирал лоб пухлой ладонью. Сдерживая неизбежное в таком разе волнение, Шмелев представился.
— Кто вас вызывал? — спросил командующий, уставясь на него глубоко сидящими глазами, кажущимися на широком крестьянском лице маленькими и очень добрыми.
— Телеграмму имею на руках, явился лично по вашему вызову.
— Вот неразбериха. — Командующий, приговаривая, встал, выглянул за дверь в приемную. — Кто и зачем позвал ко мне полковника? — спросил он.
— На столе у вас лежит рапорт генерала Ломова, — отчеканил адъютант, — Я позвал.
— А-а, — протянул командующий и, вспомнив, вернулся, сел за короткий обрубок–стол. Перечитал рапорт, вновь начал читать, хмурясь и шевеля губами.
— Перед лицом опасности побоялись? — начал говорить командующий.
— Товарищ командующий, я предпринял ночной бой… — хотел было возразить Шмелев.
— Ночной бой, ночной бой… Какой ночной бой? От вас требуется оттягивать немецкие войска от Сталинграда, прийти на помощь Чуйкову и Шумилову… В результате ваших атак на севере немцы ничего не оттянули от города. Бесплодные…
— Они потому и бесплодные, — подхватил Шмелев, — что ведутся в лобовую. И какая же это помощь? Кровоспускание… Ведь от количества положенных нами своих войск северо–западнее Сталинграда судьба города не облегчится. Нужна помощь более реальная…
— Кто же мешает? — возбуждаясь, спросил командующий.
— Вам виднее, товарищ командующий. Спросите, кстати, Ломова, он намеревался даже вообще отстранить меня, — сознался Шмелев, покусал губы от волнения, продолжал: — Скажу вам только одно: можно отстранять, судить командиров, а толку все равно не будет до тех пор, пока мы повсеместно, по всему фронту не перейдем на ночные действия… И до войны этому учили, что ночь — союзница. Знаете, как бы застонали немцы, если одною ночью пожаловать к ним отовсюду. Нечем было бы и дыры латать…
В дверь осторожно просунул голову адъютант.
— Родимцев на проводе, — сказал он.
Командующий, облокотись и держа в руке трубку, прижался к ней ухом, слушал.
— Ты мне брось жаловаться, — перебил командующий голос в трубке. — Душа вон, а стой!.. Обозначь свои фланги… Фланги, говорю, где у тебя?.. Как? Воюешь по этажам, снизу вверх и сверху вниз?.. — Командующий сосредоточенно подумал, потом повесил трубку и сказал Шмелеву: — С ума посходили мои командиры дивизий, как и с вами вот случилось… У меня уйма дел. Группа Горохова, отрезанная от армии, дерется, и нужно как–то снабжать ее боеприпасами. Уже четыре раза из рук в руки переходит вокзал, а надо держать… Раненые скопились в городе… Резервы переправлять через Волгу… Двумя фронтами теперь командую. Двумя-я… А вы… Ломов вот… И вы не бережете время своего командующего… Можете уходить! — И, поднявшись, зашагал к висевшей на стене карте.
Шмелев постоял в недоумении, потом вышел из кабинета. И когда поднялся наверх по обитым, перекошенным ступенькам и увидел белое небо, то вдруг неожиданно для самого себя улыбнулся. Ему захотелось есть. И он спросил у повстречавшегося лейтенанта, где столовая военторга.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Демин шел и удрученно думал. Уже сколько дней идет сражение, а ничего толком не получается: войска топчутся на месте, ни на шаг не продвинулись, хотя отдаваемые чуть ли не каждодневно приказы командующего о наступлении сулили крупные успехи. Но то, что предстало глазам Демина, не укладывалось в стройную, логически завершенную мысль, после чего можно было твердо сказать: «Да, это опыт, и на нем можно учить воевать».
Но опыт опыту рознь. Есть опыт побед и есть опыт поражений. Полковник Демин, имевший задание генштаба написать историю боев для секретного сборника и прикомандированный к штабу Сталинградского фронта, одинаково беспристрастно относился ко всем происходящим событиям и явлениям. Гражданская совесть не оставляла его равнодушным, наши бесконечные неудачи и ошибки во время отхода раздражали и, однако, он вынужденно изучал и мысленно просеивал, отделяя, подобно крестьянину зерно от мякины, все, что попадало в поле зрения. Илья Данилович Демин считал, что и опыт побед, и опыт поражений нужно собирать терпеливо и беспощадно строго: первый — чтобы повторять, второй — чтобы не допускать. Он уже задался целью в создании истории по крайней мере тех глав, которые ему надлежало написать сейчас, высказать полную правду, ничего не скрывая и не утаивая, потому, что по его убеждению, нет ничего вреднее и опаснее в ней, как идеализация фактов, событий, явлений, как затушевывание сложных и порой трагических противоречий жизни и борьбы, как восхваление и навешивание лавровых венков на шею тех полководцев, кто этого вовсе не заслуживает.