Илья Данилович убеждался, что сталинградская битва, развернувшаяся на огромных просторах и привлекшая к себе энергию и напряжение всего советского народа, приведшая в движение миллионные людские массы, поставившая на службу войны экономику и огромные природные запасы сырья и Советского Союза, и Германии, захватившей пол-Европы, — эта битва как для одной, так и для другой стороны имеет много превратностей. Взявшая стратегическую инициативу весенне–летней кампании 1942 года в свои руки, германская армия выигрывала одно за другим сражения, но Демин верил, что рано или поздно немцы сломают себе шею, или, как говорил Бисмарк, напобеждаются до поражений. Мысленно Демин приближал этот заветный час, ожидая от каждой новой операции успеха. Тем угрюмее и злее становился он, когда эта новая операция срывалась, и жданный успех оборачивался горькой разочаровывающей неудачей. И полковник Демин уже совсем выходил из себя, негодуя, когда узнал, что наступление, предпринятое на северном крыле, медленно затухало, как смертельно раненный на поле боя — в стонах, в глухих криках…
Демин собирался ехать на передовые позиции.
Положение северного крыла не переставало его тревожить. «Не сегодня же это случилось, — думал он. — Обстановка была сложная и вчера, и неделю назад, и даже месяц. Значит, ум должен быть готов к действиям не в обычных условиях, а в сложных и даже критических. На то и война, она в зародыше несет неожиданность, навязывает свои, не укладывающиеся в обычные понятия и представления изменения, повороты… И что стоило заранее предугадать? Разве угроза над городом вчера нависла, а сегодня нужно спасать? Нет, не вчера, а с того дня, как сражение переместилось к стенам города. И скученные боевые порядки, и неприятельская авиация, так губительно действующая на нашу пехоту, — все это возникло не вчера, и все это должны были предвидеть…»
Неподалеку от Демина, шедшего по укатанной гужевым транспортом дороге, стоял плетневый сарай, сверху обложенный степным дерном и пожухлыми ветками. Из всех его щелей тянуло разомлевшей капустой, и, чувствуя, как в ноздри шибануло этим запахом, Демин сразу захотел есть. Это была штабная столовая, и Демин, зайдя, оторвал талон, по которому отпускался обед, на ходу передал его официантке, сам же сел в дальнем углу у окна, рядом со столиком, за которым сидел полковник в пропыленной гимнастерке.
Посидев молча и испытывая нетерпение заговорить, Илья Данилович обратился к своему соседу, пытливо взглядывая на него:
— Где–то видел вас раньше? Честное слово, память мне не изменяет!
Зрительная память на лица была остро развита и у полковника в пропыленной гимнастерке, и он ответил запросто, хотя тотчас почувствовал внутреннее волнение:
— Думаю, что это было до войны. Вы приезжали к нам из генштаба. Моя фамилия Шмелев, и я тогда командовал… — не договорив, Шмелев вдруг ощутил, как эти слова, нечаянно оброненные самим же, полыхнули сердце растравленной болью.
Лицо его мрачновато потемнело.
Демин понял, что воспоминания для полковника неприятны, и не стал расспрашивать о прошлом. Стараясь казаться участливым, он перенес тарелку, полную дышащих паром щей, на его столик.
Они замолчали, оба дули на горячие металлические ложки.
Вышли из столовой вместе.
— Так вы куда же все–таки? — счел удобным спросить Демин.
— Я к себе в дивизию, на северное крыло, — сказал Шмелев. И то, что Илья Данилович сам болел душою за северный участок фронта, бывал там не раз и снова собирался ехать, а вот теперь встретил знакомого полковника с того участка, — эти причины побудили Демина, не раздумывая, сразу же ехать с ним вместе.
Добирались утомительно долго и нудно, всю дорогу нервно пялили глаза на выбеленное Солнцем небо, дважды и глупо выпрыгивали из машины в момент, когда немецкие «мессершмитты», обстреляв дорогу, уже оказывались невесть где, за высотами. Наконец показались и жалкие развалины Котлубани. Отсюда — пешком да вперебежку до командного пункта. После трудной дороги следовало бы отдохнуть, но, узнав, что за время отлучки немцы шесть раз делали попытку вернуть господствующую высоту, полковник Шмелев подумал, что враг не смирится, с тупым упрямством и в седьмой раз пойдет в атаку, — поэтому решил сразу побывать у бойцов, которые, конечно же, изнурили себя, нуждаются в его участии. С ним, несмотря на настойчивые отговоры (представитель генштаба, в случае чего хлопот не оберешься), все же увязался и Демин.