— Какими же силами сумели взять высоту?
— Если бы только силами, — оживился Костров, — Вызывает меня полковник Шмелев и дает задание: «Ночью проникнуть в их лагерь и вырезать всех!» А должен сказать, в войну–то злость у нас на фашистов накопилась… да и в отместку хотели им за наши дневные потери и неудачи… Вы не поверите, я по натуре… мирный, что ли… крови, бывало, боялся и до сих пор не даюсь медсестрам из пальца кровь брать… неприятно как–то! А в этом бою прямо кровожадность появилась. Все, оказывается, зависит от состояния человека и его назначения. Разгневал нас немец, вот и пусть пожинает. Но я немножко наперед забежал. Отобрались, значит, пластуны. Подоспела ночь. Пугнет немец ракетой, повиснет она в воздухе, а мы лежим не шелохнувшись. И едва потухнет, опять ползем. Добрались наконец, слегка передохнули. Прыгаем в траншею, и пошли в ход кинжалы, штыки да приклады. Верите, до сих пор слышу хруст… Потом не мог прийти в себя: от нервного потрясения, от страха ли — только коленки дрожали. Ну, само собой… Не без этого… волос у меня опалило, — он снял пилотку, показав выгоревший клок. — Не пойму отчего: то ли пламенем, то ли осколком горячим… Зато уж расправились, всех немцев подчистую, и высотой вот этой овладели. Одним словом, выход–то у нас один: надо убивать врагов, иначе они тебя… Ну, мне пора, — заторопился капитан.
Демин, облокотись на стенку траншеи, задумался.
Всякий раз при разговоре с бойцами или командирами, участвующими в ратном деле, он относился к их словам, жестам, малейшим намекам, блеску или хмурости глаз с благоговением, считая каждого побывавшего в атаке, под пулями если не героем, то уж во всяком случае мужественным, рисковавшим жизнью и преодолевшим и пережившим страх близкой смерти человеком. И вместе с тем, говоря с Людьми переднего края, Демин обнаруживал, вопреки своему убеждению, что сражение, большое или малое, с их слов и по их понятию, выглядело вовсе не таким, как оно представлялось вдали от фронта, в тиши штабов, где больше судили умозрительно, поскольку сами не испытали и не пережили опасную й устрашающую неизвестность, которую рождает кровопролитный наступательный или оборонительный бой; в устах же бойцов, непосредственных участников войны, любое сражение выглядело вовсе не таким, каким создавалось оно в воображении далеко от поля боя, — все казалось проще, естественнее, обыденнее, и оттого героизм понимался глубже. «Вот и сейчас, — подумал Илья Данилович. — Простой, обыкновенный капитан, а как своеобразно мыслит. Волос обгорел на голове, а он и не почуял… Раненые не уходят с поля боя… Вот кто вывозит на своем горбу главную тяжесть войны!»
— Приготовиться к отражению ата–а–ки! — раздался до дрожи звенящий голос все того же капитана Кострова, и траншея задвигалась и также быстро напряженно примолкла в ожидании чего–то огромного, нечеловеческого…
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Седьмая атака… Кто знает, какой она будет? Похожей на прежние или жестокой до отчаяния? Но и те, прежние, были тяжелыми. Немцы предприняли вначале вылазку одной небольшой группой автоматчиков, пытавшихся по лощине проникнуть к высоте и внезапно ворваться на нее, потом пустили танки, чтобы смять неустроенные позиции русских, — эта затея стоила им двух подожженных танков. Они горели трубным черным дымом. Позднее сам металл занялся белесым огнем, затем огонь стал рдяным, затухающим. Теперь машины стояли, как обугленные скелеты, и ветерок смахивал с них серый окалистый пепел… Неприятель пытался разбить высоту взрывами, стреляя из минометов, полагая этим оглушить русских, не дать им поднять головы. Но когда немецкая пехота пошла в атаку, надеясь без потерь вернуть утраченные позиции, русские — вот уж дьявольски живучие! — не только начали огрызаться, но и не подпустили к подошве высоты ни единого фашиста…
На высоте в батальоне Кострова осталась горстка людей — тридцать семь солдат, именуемых в донесениях активными штыками. Помощи неоткуда было ждать, но и покидать в муках добытые ключевые позиции бойцы не помышляли. И, обходя траншею, накоротке останавливаясь у каждой ячейки, Алексей Костров не столько интересовался, есть ли оружие и патроны — хватало трофейных, подобранных у мертвых немцев, — как спрашивал, заедает ли в момент стрельбы ленту у единственно уцелевшего «максима», который трещал, как заведенный будильник, и больше всего занимало капитана настроение людей. Теперь все или почти все зависело от выдержки и самообладания.