— Не каркай вместе со своим Степой! — озлился Силантий и добавил уже отходчиво: — Он указал, где этот штаб размещается и как в него попасть?
— Старикам там делать нечего, — ответила Юлдуз, загадочно улыбаясь уголками рта.
— Это почему? — вскипел Силантий. — Старикам везде у нас почет…
— Их могут и принять с почестями, — поправилась Юлдуз. — В общем, зазывают, могут и чайком угостить, а потом этапным порядком гонят на баржу и на тот берег, как противопоказанных мобилизации. — Нагоняя таким образом страхи на деда Силантия, сноха хотела, конечно же, сама попасть в штаб, узнать, между прочим, про Бусыгина, сумел ли он пробиться к своим и как можно свидание с ним устроить. Дед же Силантий, услыхав про этапный порядок, забеспокоился, полопатил бороду, сгреб ее в руку, оттягивая до боли вниз.
— Так что же делать–то? Ты уж, добрейшая сношенька, помоги, как это локтевое взаимодействие учинить? — попросил наконец Силантий.
— Женщин, тоже забирают, — ответила Юлдуз, еще более подзуживая старика.
— Вот те раз, — проговорил упавшим голосом Силантий — Не наговаривай на себя напраслину, сноха. Слыхал я, девицы, в общем, женщины воюют наравне с мужиками. Так что тебя никто не заберет. Да и вдобавок гимнастерку можешь надеть, которую намедни стирала, — совсем будешь похожа на армейку!
Порешили: пока не развиднелось, Юлдуз проберется в штаб и доложит о редуте, выскажет нужды, при этом дед Силантий загибал пальцы, говоря:
— Нужно людское подкрепление подбросить — это раз, гранаты и патроны позарез нужны — это два, смолы бы разжиться, бочки две прикатить — это три, заимодействие наладить — четыре, а в остальном бери, что сам начальник предложит.
— А зачем смола–то нужна? — не поняла Юлдуз.
— Я их, басурманов, буду паклями жечь! — погрозил Силантий в сторону немцев. — А ежели… одним словом, ежели погибель… себя не пожалею!
— Да ты что, дед, с ума спятил? — всплеснула руками Юлдуз, — Да разве можно? Да это я вернусь и ни тебя, ни Гришатку в живых не застану!
— Застанешь, — заверил дед. — И поспехай, а то светать скоро будет.
Пробираться в тыл было тревожно. Немцы обложили полукружьем высоту, держа на прицеле одинокий дом с каменной оградой, и Юлдуз пришлось вначале ползти, потом, пригибаясь, бежать вдоль канавы, пока не достигла она высоких строений. Правда, от этих строении остались одни обгорелые стены да свисающие потолочины но все же тут было безопаснее, чем на открытом взгорке. Она храбро подошла к выглянувшему из развалин солдату с винтовкой, требовательно махнула рукой, чтобы ружьем не баловал и отвел ствол в сторону. Солдат повиновался перед такой прытью женщины, а на вопрос Юлдуз, где находится штаб, ни слова не проронил, только опять направил на нее ружье и велел следовать впереди него. «Чумной», — сверкнула она чернью глаз, вести себя под ружьем позволила, потому что немножко знала про строгие армейские порядки, и поэтому лучше не ввязываться в перебранку.
— Товарищ лейтенант! Товарищ командир роты! Тут женщина! — заглядывая куда–то в подземелье, позвал солдат.
— Убирай ты всех к чертям, чтоб не демаскировали! — ответил голос из подземелья. — Кто? Женщина? — немного погодя спросил смягченный голос.
Солдат будто не поверил самому себе, вновь оглядел ее, посомневался, увидев на ней гимнастерку, ответил:
— Ну да, женщина… В юбке.
С командиром роты, приятно зазывающим ее в блиндаж отдохнуть, Юлдуз не стала разговаривать, пригрозила, что если к командующему не доставит ее, то отвечать будет, конечно же, он, бедовый лейтенант. И потому, как бойко и запросто назвала она командующего, а его, лейтенанта, назвала бедовым, пришлось ему вежливо предложить свои услуги и стать провожатым.
Идти было недалеко. Юлдуз подивилась, какая же тут теснота и какая между людьми спайка, если почти рядом с ротным находится и сам командующий.
Несколько осторожных шагов под руку с лейтенантом вниз по земляным ступенькам, и перед Юлдуз распахнулась дощатая дверь, в глаза ей брызнул яркий свет, поразивший ее не потому, что уже отвыкла от такого света, а потому, что, несмотря на развалины и горящий город, тут светила чудом сохранившаяся электрическая лампочка. Юлдуз подумала, как давно это было и вместе с тем недавно, когда город был залит мирными огнями и даже в их глинобитной хатенке горела электрическая лампочка. «Все разлажено, все полетело прахом», — подумала она. И эти мокрые, сочащиеся стены, и трубы над головой, с которых тоже срывались тяжелые капли воды, и теперь даже свет, упрятанный в подземелье, — все вызывало в ней щемящее чувство утраты покоя. Поэтому, когда адъютант или еще кто–то, приставленный к командующему, ввел ее, пропуская впереди себя, в отдельную комнату — теплую, аккуратно прибранную, застланную ковровой дорожкой, с мебелью, видимо принесенной из горящих домов, — Юлдуз ничему этому не удивилась.