Ставка в то время напоминала корабль, который получил огромную трещину и плывет, теряя управление, не ведая — спасут ли его, успеют залатать пробоины или придется тонуть. И, как всегда в таких случаях, обитателей корабля распирают страсти: одни ищут защиты у капитана, другие во всех грехах и бедах винят этого капитана, третьи уповают на тех, кто нанес кораблю такой смертельный удар, четвертые заверяют, что, собственно, ничего такого не произошло, от чего следует впадать в уныние, хотя сами внутренне сознают приближение катастрофы…
Застопорился, не двигался немецкий фронт, молчали командующие — каждое донесение, каждую информацию приходилось Гальдеру вырывать у них, как ржавый гвоздь из дерева. Гитлер уединился в бункере, проводя там и дни и ночи напролет. Старший адъютант Шмундт печально смотрел, как его обожаемый фюрер вернулся к своей дурной привычке грызть ногти. Адъютант осторожно, чтобы хозяин не обиделся, клал ему на стол, на самое видное место позолоченные ножницы. Нет, не берет. Стоит у карты и, размышляя, невольно обгрызает и без того укороченные ногти. «Почему бы так нервничать? Ну задержка. Ну?..» — вопрошал Шмундт.
Эх, как же он, адъютант, не может уследить за мыслями фюрера! Ведь карта — зеркало побед или Поражений. Вчера были победы, сегодня — одни неудачи. Венгерские войска застряли в Воронеже, и русские, ожесточась, сами атакуют позиции мадьяр. Итальянцы где–то в средней степной полосе под Ливнами, зарылись в землю, просят подкреплений у немцев. А где он, фюрер, возьмет для них эти подкрепления? У него самого каждый резервный полк на строгом учете. Паулюс со своей отборной армией штурмует уже не кварталы и улицы Сталинграда, а развалины домов, но город не может взять. Двинуть бы туда танки, смять все живое — а где взять эти танки? Да и Лист — этот неповоротливый и самонадеянный фельдмаршал — топчется у отрогов Главного Кавказского хребта, и ходят слухи, что советские войска постреляли, как куропаток, его горных стрелков, а флаг со свастикой сбросили в пропасть с Эльбруса.
«Мне нефть нужна! Нефть!» — злился Гитлер.
Он уже послал на Кавказ представителя ставки генерала Иодля, снабдив его доверительными и строгими полномочиями — заставить Листа всеми силами продвигаться к Грозному, к нефтяным районам и заодно проверить, кто мог допустить позорный для империи срыв немецкого флага с Эльбруса.
Как всегда, под вечер Гальдер принес сводку. Фюрер не стал ее читать, лишь бегло пробежал глазами шуршащие тонкие листы и угрюмо проговорил:
— Что вы мне суете одно и то же: «На юге существенных изменений не произошло», «В Сталинграде продвижения не отмечалось», «На Кавказе без изменений»?.. Когда это кончится? Когда будут перемены? Я не потерплю, чтобы зима застала нас в обстановке незавершенных побед!
Он тут же бросил упрек в адрес работников генштаба сухопутных войск, уличая их в высокомерии, неисправимости и неспособности распознавать существенное.
— Я недоволен вами, Гальдер! — заметил Гитлер. — Вы напоминаете мне рассохшуюся бочку… Как ни вливай в нее воду, толку никакого. Доложите мне завтра, если достаточно у вас ума, дальнейший план ведения войны…
Иначе я проведу в генштабе чистку. Мне нужны полководцы, а не бюргеры.
Гальдер ушел с поникшей головой и ночь, вплоть до рассвета, не ложился спать, мучаясь в раздумьях. Что он доложит фюреру, какие соображения и планы? Сказать ему прямо, что успешно начатая кампания сорок второго года обернулась поражением и вообще война на Востоке может быть проиграна? Но это же самоубийство. Г итлер не потерпит пораженческого настроения. Разжалует, упечет в концлагерь. Там, по всей вероятности, эсэсовцы умеют выворачивать души наизнанку. Многие совсем исчезают бесследно. Недаром русские свою пропаганду строят на жестокости в немецких концлагерях.
Нет, перед фюрером об этом нельзя и заикаться.
Пожалуй, лучше касаться только чисто военных соображений. Не вдаваясь в теорию, можно хотя бы сослаться на такие доводы. В зимний кризис Гитлер неоднократно клялся, что он впредь никогда не допустит такого положения, при котором фронт может оказаться без необходимых резервов. А что получилось на самом деле? Едва лишь зимнее наступление русских приостановилось, как фюрер выступил с требованием возобновления немецкого наступления. Как можно было после столь тяжелой и опустошительной зимы ставить перед немецкой армией невозможные цели? На такой шаг мог пойти только азартный игрок. Давались ли советы фюреру по поводу столь неразумного и опрометчивого шага? Да, и он, Гальдер, не раз намекал воздержаться, чтобы накопить силы.