Гитлера нельзя было переубедить. Его совершенно не пугало новое оголение ряда участков фронта, откуда изымались безусловно необходимые для обороны последние резервы. Он был убежден и не раз заявлял, что русские уже мертвы.
— Мертвы… — вслух повторил Гальдер. При одном этом слове его разбирал смех и тут же бросало в холод. «Какая ирония судьбы! Если бы они вправду были мертвы, то мы давно бы взяли Сталинград, махнули бы через Волгу, легко бы перебрались через горы Кавказа, сломили бы волю и последние силы голодающего Ленинграда, шли бы и шли по мертвым… Увы, эти мертвые русские вдруг воскресли и теперь бьют по зубам нас, немцев!»
Пьяный сознает свои проказы после того, как протрезвел; Ошибки понимаются, когда они уже совершены. В положении пьяного, ошибающегося, но поздно осознавшего эти ошибки, был теперь и Гальдер. Не кто другой, как он, начальник генштаба сухопутных войск, в чьих руках были расчеты материальных ресурсов и людских резервов воюющих сторон, стратегические планы и карты, мог раньше всех понять, куда клонит война.
Пусть и поздно, но сейчас Гальдер с горечью пытался мысленно проследить, как же немецкая армия смогла зайти в тупик. Во время успешного развития наступления нынешним летом Гитлер всячески внушал мысль о том, что сопротивление русских окончательно сломлено, что осталось взять то, что уже лежит. Исходя из этого, он приказал перебросить столь необходимые 6–й армии танковые соединения на юг от Сталинграда, где противник усилил свое сопротивление. Затем, когда войска форсировали Дон, фюрер поставил новую задачу: захват Кавказа и прорыв до линии Батуми — Баку. По мнению Гальдера, вместо единой наступательной операции с главным ударом на Сталинград начались две различные операции. Одновременно их можно было бы предпринять в том случае, если бы для этого имелись достаточные силы. Но такими силами ставка уже не располагала. И вот теперь многое из того, что было брошено на эти решающие участки, русские перемололи. А Гитлер все стоит на своем.
Войскам, которые брали Севастополь и готовились к наступлению на Дону, он, Гитлер, вдруг отдал приказ о переброске на север, под Ленинград. Это уж ни в какие рамки стратегии и оперативного искусства не лезло. И как это Гальдер тогда со всей решимостью не протестовал перед фюрером! Верил, что русская армия всюду разваливается и осталось только ее добить? Или боялся высказать собственное мнение вслух? Возможно. Теперь, наконец, Гальдер начинал понимать, что фюрер со своей властной натурой, не признающей границ возможного, изрекает, как закон, свои сумасбродные желания.
Правда, Г альдер доказывал фюреру, что с продвижением войск на восток и юг протяженность фронта будет все больше возрастать и будут высосаны все имеющиеся оперативные резервы. Доказывалось это весьма деликатно, что, дескать, союзные нам войска могут до поры до времени восполнить нехватку резервов. Они, разумеется, уже действуют на Дону, нр удовлетвориться ими можно до тех пор, пока противник не переходит в наступление. А если, не дай бог, это случится, то союзники не сдержат фронта, побегут…
Смогут ли русские собраться с силами и перейти в наступление? Трудно судить. Во всяком случае, донесения фронтовой разведки и радиоразведки отмечают появление под Сталинградом новых советских дивизий…
Никто не осудит его, Гальдера, что он молчал, что он был слеп, ежедневно приносил сводки и докладывал.
Всякий раз Гитлер продолжал упрямо твердить, что русские мертвы. В обидных репликах он обвинял генеральный штаб в бездеятельности и неспособности.
«В нем живет демон, — подумал Гальдер. — Мания величия вместо стратегии. И месть он возвел в руководящий принцип». Разумеется, Г альдер этого не может высказать вслух. Боже упаси дать хотя бы оскорбительный намек!
Наутро Гитлер позвал Гальдера к себе. «Ну, штабной писарь, на что ты еще способен?» — казалось, говорил недовольный, сверлящий взгляд фюрера. Гальдер не выдержал этого взгляда, опустил глаза и заговорил сбивчиво, комкая слова, забывая сказать о многом, что передумал за ночь.