— Фу! — фыркнула Наталья, — А я‑то думала, в вас заговорит совесть. Это не делает чести мужчине, и вам в частности, — добавила она. — Допустить такое и… не повиниться.
— В чем? В чем вы меня упрекаете? — спросил он нервно. — Ведь я… мы тогда оба… согрешили.
Наталья оскорбленно вспыхнула, кусок зеленого помидора во рту показался ей тошнотно горьким, как запах ботвы. Его дерзкие, откровенно похотливые слова вдруг напомнили ей того, прежнего Завьялова, его двойную игру: быть обворожительно–осторожным поначалу и откровенно–самоуверенным и нагловатым, под конец, когда достиг того, чего хотел…
Наталья брезгливо поморщилась и вышла из–за стола, жалея, что случай опять свел ее с ним и напомнил ей печальную и жестокую историю своего заблуждения.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Стынет воздух. Стынет земля. Даже само небо — оно и теперь в здешнем краю высокое и ясное — стынет в тугой завязи долгой уральской зимы. Белесые облака недвижимы, будто прикипели к небу. Только понизу, по земле метет и метет поземка, срывая с прочно осевших сугробов порошу и неся ее дальше, чтобы вон там, в затишке. платформ с еще не разгруженными станками, свить новый текучий загривок сугроба.
Проходит утренний час.
Коченеет неразогретый низким солнцем воздух. Коченеет земля. Все кругом как будто смерзлось, ни единого порыва ветра. Под открытым небом, в цехе Верочка подает мастеру–сборщику болты, ключи, сама берется прикручивать гайки, хотя нет ни силенок, нц опыта, и не поймет, то ли она всерьез, как вчера, уже не чувствует окоченевших на морозе рук, щек, то ли сегодня потеплело, и от этого сладко млеет сердце.
Ничего Верочка так не боится, как зимней стужи, как этих ужасных морозов. И ветра совсем нет, и мороз как будто не крепкий, а прозеваешь и не почуешь, как все лицо побелеет. В прошлый месяц Верочка вместе с подругами копала котлованы. Работа была спешной, потому что надо было цементировать площадки и ставить на них станки. Трудились без устали и, пока долбили кирками и ломами грунт, все разгорячились, — хоть скидывай с себя ватники, — а после, постояв на ветру, Верочка не ощутила, как морозом прихватило уши; еле оттерла, и не руками, а прямо снегом, и все лицо пылало жаром, будто в этом снеге горящие угольки.
Откуда сегодня–то берется тепло? Как и вчера, крепчают морозы, простужен воздух, а ни холода, ни обжигающего ветра Верочка не чувствует. Только пощипывает голые коленки. Но это же не беда, вполне можно терпеть. И напрасно Верочка не надела ватные штаны. Было бы совсем удобно. По крайней мере не пришлось бы сейчас каждую минуту растирать ладошками захолонувшие коленки. А так тепло. Даже горит лицо. Отчего бы это вдруг? И на сердце почему–то радостно. Внутри у нее все играет. Хочется петь. И дело в руках вяжется.
Тюрин доволен, пыхтит своей трубкой. Хочет что–то сказать Верочке, подзывает к себе усмешливым взглядом.
— Дядя Саша, я что–нибудь не так сделала, да? — простодушно спрашивает Верочка.
— Нет, дочка, все верно. Но… — Тюрин гладит усы, в уголках рта мелькает потаенная догадка. — Но… что это на тебя пялит глаза этот военный?
— Какой военный? — с тем же наивным простодушием спрашивает Верочка.
— Вот тот, что приехал с шефами… Капитан. Уж больно он зарится на тебя. Смотри, еще увезет с собой, а? — Тюрин пыхнул трубкой, дым разошелся, кольцуясь.
Договорить им не удалось.
— Верочка! — окликнул бросившийся навстречу ей капитан. Он так быстро бежал, что ударился ногой о чтото металлическое, но боли как будто не почувствовал.
— Алексей, ты?! — от удивления Верочка даже присела.
Они обнялись. Алексей, не стыдясь, поцеловал ее в щеку.
Тюрин пошел к костру обогреваться, оставив их.
— Как же ты работаешь тут, Верочка? — спросил Алексей, чувствуя, что говорит совсем не то, что думалось, что волновало сердце.
— Работаю, — уклончиво отвечала Верочка, в смущении прикрывая рукою щеку.
— Не устаешь?
— Нет.
— По дому скучаешь?
— Скучаю малость.
— Пишут тебе из дому–то?
— Пишут, — и замолкла, не зная что сказать Алексею. Помедлила и спросила невпопад: — А ты, Алеша, свиделся там с Натальей? — Она поглядела на Алексея, который стал вдруг мрачным, и тотчас поправилась: — Наталья тоже где–то под Сталинградом, да уж, небось, фронт разбросанный, могли и не увидеться…