— По принуждению на тормоза спущены, — усмехнулся Ватутин и хмуровато сдвинул брови. — Большой мешок вот здесь, в станице Перелазовской. Доколачивается… А между двумя нашими армиями застрял в районе Распопинской 5–й армейский корпус румын.
— В тылу наших войск? — поморщился Василевский. — Это чревато и для нас неприятными последствиями.
— О последствиях пусть теперь думают немцы! — сорвалось у Ватутина. Сорвалось мгновенно и неожиданно для самого себя. Возможно, и не следовало так резко отвечать. И, поняв это, Ватутин взглянул уважительно в глаза начальнику генштаба, примирительно спросил: — А как вы, Александр Михайлович, думаете? Какие могут быть для нас последствия?
— Смотрите только, чтобы отходящие немецкие войска не смяли ваши тылы. Раненый зверь вдвойне опаснее.
— Не сомнут, — заверил Ватутин. — Главное для меня — пробиться вот сюда, — он ткнул пальцем в Калач, — А потом этих… блуждающих тыловых… будем обкатывать!
— Ну–ну, обкатывай, — заулыбался Василевский. — Завтра перейдет в наступление и Сталинградский фронт. Надо, чтобы оба крыла сомкнули кольцо окружения именно здесь, в Калаче. А потом — самое трудное… Удержать в своих руках всю группировку, не дать выйти неприятелю.
Оба понимали: задача не из легких. Окружить — это половина победы, а подавить огромную массу войск — это уже сама победа. Понимали и то, что немцы, попавшие в окружение, будут отчаянно вырываться, захотят прорвать русское кольцо извне. Скорее всего, этот контрудар нужно ожидать из района Котельниково. Эту опасность предвидит Ставка.
— А с других фронтов не подбросят? — посомневался Ватутин.
— С каких фронтов? — загадочно прищурился Василевский.
— Ну, хотя бы со Среднего Дона — из–под Воронежа.
— Не выйдет! Не позволим снять ни одной дивизии.
Сами и там скоро перейдем в наступление.
— Ас Центрального фронта долго ли -перебросить авиацией? — спросил Ватутин. Для него, командующего войсками на главном направлении, все эти опасения были вовсе не праздными. От того, как сумеет немецкое командование высвободить силы на других фронтах, быстро сманеврировать и прийти на помощь гибнущим войскам, во многом будет зависеть успех или неуспех в донской степи. И эти опасения не раз возникали в Ставке, тревожили Василевского и раньше. Но сейчас он медленно заулыбался, тая какую–то важную новость и думая, сказать или нет, потом, наконец, не выдержал, проговорился:
— Насчет Центрального фронта опасаться не стоит. Ни шиша они оттуда не возьмут. Даже, наоборот, вынуждены будут латать дыры и там… Жуков туда выехал… Понял?
Ватутин закивал, потирая ладонь о ладонь. Но, погодя минуту, вновь усомнился:
— Ас Кавказа не могут перебросить? Расстояние не дальнее…
Василевский насупился, встал. Подошел к карте, долго глядел, поглаживая ладонью плашмя негустые пряди волос, аккуратно уложенные на лбу вбок. Так и не сказал ничего определенного, лишь повторил дважды:
— Возможно… Возможно…
И неспокойный голос, каким было говорено одноединственное это слово, передался и Ватутину. Это сжало его сердце щемящей болью.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Ночью в крытую машину к полковнику Шмелеву, чья дивизия была посажена на грузовики, десантами на танки и двигалась в полосе главного удара, привели двух пленных. Ординарец доложил о них в тот момент, когда Шмелев прилег на откидную железную скамейку.
— Какие пленные? — спросил Николай Григорьевич.
— Румыны.
— Тоже мне удивил! Обождут! — бросил Шмелев, укрываясь с головой шинелью.
— Товарищ полковник, важные персоны, — добавил протиснувшийся в машину следом за ординарцем капитан Костров. — Оба генералы.
— Генералы?! — Шмелев сбросил шинель, поднялся, надел китель. — Вводите!
Костров приоткрыл дверцу автомашины, крикнул наружу:
— Эй, Нечаев, давай их сюда: Да живее!
Первый был тонконогий, холеный, в высоко заломленной фуражке, чем–то напомнивший Шмелеву подсолнух с огромной рыжей шляпкой. Едва очутившись в машине, он со словами: «Пардон… Извиняюсь!» — хотел приложить к голове руку в приветствии, но задел о планку брезентового потолка и опустил руку, встряхивая от боли:
— Нехорошо, низко потолок!
Вы говорите по–русски? — удивился Шмелев.
— Малко–малко. Пардон! — ответил он с живостью в глазах.
— Садитесь, — предложил Шмелев и — обращаясь к ординарцу: — Подлей на всякий случай в гильзу бензин. Может затянуться собеседование.