Бункер загудел от невеселого смеха.
Прорыв был назначен на 25 ноября. Паулюс издал так называемый цветочный приказ. Каждый цветок означал достижение определенного рубежа. Прорыв намечено осуществить тремя группами. В первом этапе намечался отвод дивизий с севера на высоту Конная — высота 137 — Гумрак — Городище. Северный фронт должен быть резко ослаблен.
На второй день намечалось произвести отвод войск на линию Алексеевский — Дубинский — Питомник — Елыпанка.
На третий день сосредоточение войск в районе прорыва должно быть настолько сильным, чтобы прорыв можно было предпринять концентрическими ударами. Основные силы танковых соединений были с самого начала оставлены в районе Мариновка — Карповка, чтобы избежать излишнего расхода горючего.
Таким образом, для прорыва привлекалась внушительная сила: сто тридцать танков, за ними занимали исходные цозиции концентрированные группы бронеавтомобилей и танков 3–й и 29–й моторизованных дивизий. Семнадцать тысяч боевых войск находилось в готовности в первом эшелоне, сорок тысяч — во втором эшелоне.
В приказе по армии говорилось:
«Прорыв происходит с танковым охранением на север и на запад. Основные силы пехотных дивизий присоединяются к танковому клину, наступающему без артиллерийской подготовки».
Пароль гласил: «Свобода».
Зейдлиц подумал, что уже одного этого умно выбранного слова достаточно, чтобы опасность и неуверенность превратить в уверенность для достижения конечной цели.
Напряжение в бункере лопнуло, когда Зейдлиц, вскинув кулак и чуть не задев сидящего рядом командующего, воскликнул:
— Мы прорвемся! — и обратился к Паулюсу: — Пардон, я мог вас заши…
— Хайль! — закричали в один голос генералы.
Начали открывать фляги с ромом, и каждый отпивал по глотку из своей. Больше всех пил Адам. Настроенный лирически, он провозгласил, что котел, как небольшая спасательная лодка со своим экипажем однажды исчезнет, застигнутая в море штормом…
Паулюс покосился на своего адъютанта, заставив его умолкнуть.
24 ноября в 1 час 15 минут командующий отправил телеграмму Гитлеру:
«Мой фюрер! При получении вашей радиограммы от вечера 22 ноября развитие обстановки изменилось. Закрытие бреши на западе и юго–западе не удалось. Здесь ожидаются предстоящие прорывы противника. Запасы боеприпасов и горючего близятся к концу. Бесчисленные батареи и противотанковые пушки отстреляны. Своевременная доставка необходимого снаряжения исключена. Армия в ближайшем будущем будет уничтожена, если при сосредоточении всех сил не будет нанесен сокрушительный удар противнику с юга и запада.
Для этого требуется немедленное снятие всех дивизий из Сталинграда и крупных сил с Северного фронта. Тогда неизбежным следствием будет прорыв на юго–запад, так как Восточный и Северный фронты при таком ослаблении уже невозможно будет сдержать. Правда, тогда будет потеряно много техники, но будет сохранена жизнь многих ценных солдат и хотя бы часть техники.
Ответственность за тяжелое донесение я несу в полной мере, если я сообщаю, что командующие генералы Гейнц, фон Зейдлиц, Штрекер, Губе и Енике имеют такую же оценку обстановки. Я еще раз прошу предоставить свободу действий.
Паулюс».
Адъютант Адам взял в руки телеграмму, но, прежде чем нести ее на узел связи, помялся и заметил:
— Все соответствует истине, господин генерал. Но просить свободы действий, когда тонем… очень неразумно!
— Не рассуждать, Адам, когда твой командующий принял решение! — ответил Паулюс и указал взглядом на темный провал ущелья.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Ординарец вволок в глинобитную хату огромные белые валенки и полушубок, отчего сразу распространился запах дубовой коры и кислятины.
— Возможно, это и не понадобится, — проговорил Ломов. — Как погода?
— Погодка, товарищ генерал, закручивает. В ночь грянет страшенный мороз.
Павел Сидорович в шинели внапашку шагнул через порог наружу. Хата стояла над кручей, видимо давно пересохшей и ставшей оврагом реки, и с веранды было далеко видно окрест.