Изморенный сном, Вилли притих. Под утро встал зубы произвольно стучали, пошевелил рукой — онемела, пришлось насильно разгибать и сжимать пальцы Глянул на костер: мышь лежала в золе. Вилли потрогал ее концом прутика — еще живая, но уже не ползала — подыхала. «Если и с нами дальше такое будет, мы тоже ноги протянем», — подумал Вилли. Огляделся. Все еще спали. Удрученно терзался, как спастись от голода, от смерти. Сдаться? Но где она, линия фронта, и на глазах у Вернера не перебежишь — пулю пошлет вдогонку. Что же остается: ждать и терпеть? Как долго это будет длиться? Ладно бы день–другой. Но, может, придется ждать, пока не наступит голодная смерть. Конина кончается. У Вилли осталась кость с необрезанным мясом: Хватит на один присест. А потом питаться снегом, выковыривать из земли прошлогоднюю траву. Крайне хотелось знать: как долго человек продержится на воде? Говорят, что русские заключенные, объявляя голодовку, живут более десяти дней. Сумеет ли он выдержать? У них все–таки закалка и убеждения. «А у меня? Умереть за фюрера? На черта мне эти убеждения, — плюнул Вилли. — Коль сам фюрер записал нас в смертники!»
Вскочил обер–лейтенант Вернер, закричал, аж стены дрогнули:
— Черная смерть… В ружье, за мной!
— Ты что, ошалел, сумасшедший! — буркнул ему в ответ капитан, повернулся и опять накрылся шинелью с головою.
Солдаты безропотно послушались Вернера, подхватили автоматы, кинулись вон из хибарки, поддерживая долгополые шинели. Но откуда караулит черная смерть? И где эти начиненные бомбами ночники?
Развиднелось, а небо по–прежнему тусклое. Никаких самолетов не видно. Вернеру просто померещилось. Не успели очухаться, как над головами зазвенело. Три кряду взрыва тряхнули землю. Откуда же взялись бомбы, какой леший принес их с неба? Вилли отряхнулся и покосился глазами кверху. В серой мгле послышался рев заведенных моторов. А самолеты так и не разглядел.
— Они идут на цель с выключенными моторами, — сказал Вернер. — Наберут высоту и катятся вниз, как с горки. Тактика. Черная смерть…
Вернер шевельнул плечами — легко, что–то потерял. Ах, да, ранец забыл. Не дорог, хотя из телячьей кожи, — в нем лежали два куска конины. Глянул на хибарку: одни развалины. Ни огня, ни дыма, нечему гореть, только ржавая пыль вздыбилась. Загорчило. Набилась сухость в рот — не продохнуть. Пахло остывшим, лежалым пеплом и жженой пылью.
— Скорее надо убираться, — сказал Вернер. — Нас засекли, прилетят снова.
Взвод поглотила балка. Идти пришлось бездорожьем, то и дело попадали в занесенные снегом окопы и траншеи. Выбирались. Попадали снова. Вылезали, фыркая, как лошади. Шли дальше. Куда? Вернер знает. После того как он поднял тревогу и вывел из хибары, в него уверились. Не подай он голоса — всех бы накрыло. Пусть и спросонья. Надо же, такое совпадение… Дурак капитан — посмеялся над криком Вернера да еще обозвал сумасшедшим. Лежит теперь, пересчитали ему ребра. Жалко, бронетранспортер остался. Если бы умели заводить, можно было бы катить на нем по степи, ни один дьявол не угонится.
Ни дороги, ни людей; степь будто вымерла. Только что рассвело, потому и ни души не видно. Через час–другой начнут русские глушить. Интересно, куда же ведет Вернер?
Суженный овраг раздвоился, впадая в пологую долину. Совсем светло. Просматривался даже по той стороне долины пригорок. Он был покрыт снегом, и на белом фоне ясно показались черные фигурки. Они перемещались. Потом вспыхнули языки пламени, загрохотали орудия. Снаряды падали близко. Один рванул в расщелине оврага. Вернер с солдатами залег. Двое бросились бежать по оврагу назад — обоих разнесло на куски. Одного Вернер принял за фельдфебеля, пожалел, но тотчас обрадовался, услышав за своей спиной его голос.
— Дорогой Вилли, — родственно сказал обер–лейтенант. — Давай держаться вместе. Мы все–таки вдвоем в ответе.
— Когда на фронте дела плохи, всегда виноваты рядовые! — ответил фельдфебель.
Странно, как это он способен шутить даже в такой обстановке.
Они решают перевалить через гору. Взводом ползут настолько близко, что слышат друг у друга тяжелое, сиплое дыхание. Остановись, и будет слышно, как бьются сердца. Но передыхать некогда. Разгребают руками снег, цепляются за комья мерзлой глины, обдирают колени.
Гора на обратном склоне укрывает их от огня. Фельдфебель глубоко вбирает воздух, никак не может отдышаться. Он умоляет сделать привал.
— Нельзя. Ни в коем случае! — протестует Вернер, — Уйдем подальше от беды.
И они безостановочно бредут дальше. Временами оказываются близко к линии фронта, грохот боя накатывается, и. тогда Вернер поднимает нос, будто принюхивается к запаху пороха, и тянет взвод в другую сторону. Вспомнил, как однажды отец брал его охотиться на волков. На месте лежки волка расставляли по кругу красные флажки, которые были западней. И волк как огня боялся этих флажков. А нынешнее положение взвода мало чем отличалось от загнанных животных. Надо не идти на огонь. «Пусть воюют. Мне нечего торопиться на тот свет», — думал Вернер и кружил, держа взвод на удалении от опасности.