Оставалось неясным: как долго они будут так кружить? Вчера накрыли снаряды в овраге, сегодня — повторилось, вчера сыпались вокруг бомбы, нынче — едва не прикончили. Круг их возможностей и путей замыкался. Вернер это чувство испытывал, проснувшись иногда среди ночи и не зная, где находится. Возвращал себя к реальности, когда сознание делалось ясным. Теперь, как ни старайся думать, ничего не становилось на свои привычные и желаемые места; чувство обреченности угнетало, подтачивало. Придет час — и это неминуемо, — когда круг захлестнется и они упрутся в тупик. Но это будет завтра, может, еще позже… А пока надо идти. Уклоняться от огня. Западня пусть будет уготована для других, но не для обер–лейтенанта Рудольфа Вернера и его послушных солдат.
В лощине, куда они спустились, было безветренно. Укрывшись снежными валами, солдаты начали топтаться по кругу, чтобы хоть как–то согреться. Некоторые были в летних куртках, укутаны с головою платками. У многих под верхней одеждой лежали бумажные прокладки, присланные из Германии. Не грели и они. Размокли, и было неприятно телу.
— В фатерланде экстренно объявлен сбор зимней одежды для нас, — сказал Вернер.
— Знаю, — кивнул Вилли. — Писали, что среди вещей пожертвованы были меховая шуба старого рейхсканцлера фон Бисмарка и охотничья муфта Гинденбурга.
— Вот бы достались! — воскликнул обер–лейтенант Вернер.
— Их бы сюда самих, в котел.
— Так они уж покойники.
— Только и спасает это!
Кто–то появился из–за поворота дороги, жмущейся к балке. На лошади. У солдат глаза расширились от удивления. Живот прирастает к спине с голодухи, а тут — лошадь. Прелесть какая. Мясо… Вот оно, само движется…
Между тем всадник, ничего не подозревая, пришпоривая тощую лошаденку, ехал прямо на голодный взвод. У всадника возвышалась копной черная баранья шапка. Он бурчал себе под нос не то молитву, не то заунывную песню.
Увидев подступающих солдат с лопатами, кирками, автоматами, румын помахал рукой и вскрикнул:
— Буна диминяца11!
— Гутен морген12, доблестный союзник! Тебя–то как раз нам и не хватало! — Обер–лейтенант в два прыжка подскочил к коню и с размаху рубанул саперной лопатой по крупу. На спине сделал рубец. Лошадь тупо лягнула ногой и заржала истошно.
Румын закричал:
— Транспорт! Милитаришь транспорт!
— Транспорт! Мы будем кушать твой транспорт. Понимаешь! — кричал Вернер.
Румына стащили с седла. Еще стоявшую лошадь продолжали рубить, сечь отовсюду.
— Да пристрелите! — пожалел Вилли и, отойдя, свалил лошадь одиночным выстрелом.
Бедный румын не успел очухаться, как лошадь исчезла, будто растворилась в воздухе. Лишь в сугробе торчала костлявая голова да ветер разметывал по снегу рыжую гриву.
Откуда–то появился хворост. Запылал костер. Солдаты жарили на шомполах и кинжалах куски мяса.
— Не кобыла, а одно объедение. Спасибо королю Михаю! — захлебывался смехом Вернер, щеки его были мокры от слез.
В это время по протоптанной дороге в лощину спустился броневик. Впереди у него торчали стволы спаренного пулемета. Сидевший в кабине офицер что–то сказал водителю, и тот ходко подкатил к костру, чуть не подмяв пригревшихся солдат.
— Что за сброд! Откуда? Почему не в сражении? — спрыгнув, закричал полковник с пистолетом в руке.
— Мы… Я… господин полковник… — заплетающимся голосом начал Вернер. — Меняем место дислокации.
— Куда идете? В какой район?
— Туда, — неопределенно махнул рукой Вернер.
— Вы дезертиры. Предатели. Там идет сражение, а вы отсиживаетесь в балке. Жарите ромштексы… Вас расстрелять за это… Ну, да черт с вами! Не до этого… Слушай приказ! — брови полковника взметнулись. — Постройте солдат и следуйте впереди меня.
Солдаты взвода трусцой, не в лад поплелись по дороге, а сзади подталкивал их, наезжал, готовый раздавить, броневик со спаренным пулеметом.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Постылый и неутешливый наступал рассвет. Лишенный жизни и теплых красок рассвет. Чужой рассвет. Это понимал генерал–полковник Паулюс. Там, на передовой, с рассветом начиналась канонада, несущая горе и смерть солдатам, а тут, в штабе армии, время будто остановилось в тягостном ожидании обещанной помощи, в раздумьях мятежных и безвольных, в чтении унылых донесений и сводок, сводящих с ума.