— А, чтоб тебя разорвало! — вскрикнул он и в сердцах ткнул кулаком в коровий бок. Ткнул, замахнулся еще.
— Господи! Креста на тебе нету, что ли! — ахнула за спиной Аннушка. — Старый ты дурень, за что скотину обижаешь?
— За что, за что… — пробурчал Митяй, отводя глаза. — Бестолковая скотина! — И вновь распаляясь: — Не видишь, ногу зашибла, — И выставил сыромятный заскорузлый ботинок.
— Ты умный, ты и берегись. А то на корову валишь, — И Аннушка, не отдавая принесенного узелка Митяю, шагнула в сторону, поманив за собой корову: — Тпруньки, тпруньки, идем милая, идем. На травушку, к воде.
Митяй недоуменно посмотрел на Аннушку, поскреб за ухом, вздохнул, пошел следом.
— Ты, мать, того… Сперва о мужике подумала бы, а уж опосля и про корову можно. Она — что ж, она корова…
— То–то и дело, что корова, — откликнулась Аннушка. — Сам бы смекнул — обгулянная… — И, горестно вздохнув, добавила: — И пахать, и носить, и молоко давать… А ты с кулаками, да под ребра. Али забыл, чье молоко в махотке тебе несу?
— Да ладно, ладно, мать, будет щунять. — Митяй поравнялся с Аннушкой. — С устатку и осерчаешь, — проговорил он с виноватинкой в голосе. — Ты, мать, дай чего поесть. А корову твою я забижать не буду…
Аннушка ровно бы не услышала просьбы, застигнутая давними, нежданно пришедшими воспоминаниями: «Горькая была бабья доля, так же вот — и паши, и коси, и рожай, и убирай, и кулаки терпи. А кому еще и свекор–сношник достанется… Не всякая выдюживала, а какая перетерпит, допреже состарится. И попадет ей молодайка в дом, и начнет свекровь свою злую долю вымещать и гонять тую молодуху… Так и вертелась жизнь…»
Митяй настойчиво тянул за рукав Аннушку:
— Мать, да ты что, аль оглохла. Не туда, говорю, заворачиваещь. Вон под ветлами полдничают.
Аннушка глянула на Митяя, не сразу поняв, что он хочет.
— Под ветлами вон полдничают, — повторил он. — Давай узелок–то.
Аннушка протянула узелок и, словно спохватившись, взяла обратно, развязала наполовину, вынула ломоть хлеба, три картофелины и снова завязала.
— Ты иди. Я сейчас. — И повернулась к корове: — Тпруньки, тпруньки, идем красавица, на траву сведу.
— Ты поскорей, мать, — бросил вслед Митяй и заспешил к ветлам.
Свернув за кусты, Аннушка оглянулась, не увидела Митяя. Подождала корову, а когда она подошла и доверчиво потянулась мордой к рукам, Аннушка обняла ее за шею и бережливо скормила хлеб, картошку, потом погладила ее по выпуклому боку и пошла.
Ели чинно, с молчаливой сосредоточенностью. Усталость ли разморила или думы были нерадостные, только Митяй сунул посоленную луковицу в рот, заел ее тоже луковицей и, поняв ошибку, сердито выплюнул, потом стал шарить по траве, ища хлеб, — рядом сидящие заметили это, но никто не засмеялся.
Вернулась Аннушка и укромно подсела к Митяю.
— Давай, мать, ешь.
— Да я только что. Видал — брала. Там, возле коровы, и съела, — сама того не желая, покривила душой Аннушка. Во рту у нее пересохло. Взяв обеими руками махотку, она отпила молока.
После обеда кто прилег в тени на прогретой траве, кто спустился к воде, мылся, по пояс оголяясь, а иные искали по откосу переспелую, черную ежевику.
Внезапно ворвался, зашумел по кустам вихрь, зарябил воду, прошел над рекой.
Не успев отдохнуть, люди беспокойно возвращались к пахоте.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
С вечера Митяй начал обхаживать быка.
В коровнике пахло уютным, обжитым теплом, лежалой травой и молоком. В дальнем глухом стойле, за толстой бревенчатой перегородкой, стоял извечно злой, гордый и недоступный племенной бык Бергамот.
Митяй подошел к нему незаметно с тыловых позиций, постоял, любуясь величавой статью. Бык и вправду был внушительно красив: отливисто–черный, одно большое пятно белым крылом запахивалось по боку… Весь как бы приподнятый, он, казалось, был собран в груди. И эта грудь, и эта, вздыбленность, и молчаливая напряженность — все было готово в нем к рывку.
— Бергамотушка, — с ласковой осторожностью заговорил Митяй, — экая силища из тебя прет нерастраченная. Пожалуй, и с трактором мог бы помериться. А ты… Ну и ленив же ты. Стоишь круглый год. Одно и дело — обгуляешь между прочим несчетно коров, на сторону за крупную плату сведут, а, в общем, загривок наживаешь. Ох и шея у тебя — зажиточная… Однако ж кончилось твое симулянтство. Впрягу вот тебя, голубчик, в работу. Пора и совесть иметь. Уж я тебя обратаю!.. — погрозил пальцем Митяй.
Бык примирительно косился розовато–огнистым глазом.