— Чего–то Веруньки нынче не было видно. Без меня не заходила?
— Нет. А что?
— Да так…
Митяй, услышав вздох, повернулся к жене:
— Чего ты, мать, все печешься о ней? Будто она тебе родней доводится.
— Эх, Митюшка! А и впрямь окривел ты? Да неужто не видишь?
Аннушка придвинулась и горячо зашептала:
— Сдается мне, приглянулась Алешке она.
— Да ну?
— Крест господний! Письма шлет ей.
— Тебе–то откеда известно? — ухмыльнулся Митяй.
— Сама надысь проговорилась. Щечки аж налились огнем.
Митяй растерянно почесал переносицу: «Ну и ну, вот чудеса…» Он лежал, пощипывая подбородок, тужился понять, хорошо это или плохо. Вначале вскипел было:
— Еще одна свистулька. Весь род их, Игнатьев, ветрогон сплошной. Не хочу я ни Верочек, ни химерочек. Накумился, хватит! — Но вспомнил о новом доме, который с таким старанием клали, о длинных беседах со сватом, о рыбалке — и словно кто подмыл душу, смягчил ее волшебным маслом.
— А что, мать, чем Верка не пара? Лишь бы возвернулся Алешка, такую свадьбу справим — закачаешься. Назло вертихвостке той… А Игнат нам ко двору. — И Митяй, затаив дух, опять радостно принимался думать о том, как он помирится со сватом, как опять наладится их согласная жизнь.
— Да боюсь, молоденькая очень, — посомневалась примолкшая было Аннушка.
— Эх, мать! Да про себя вспомяни. Какая же ты за меня пошла? Юбчонка еще на тебе не держалась.
Долго думала свою думу Аннушка. Ворочался, не давал себе уснуть и Митяй.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
На военной дороге машины, машины…
Дощатые красные стрелы указывают путь на север от Сталинграда, в излучину Дона, и редко какая машина с этого дорожного поста сворачивает на юг, к волжским переправам.
Утром, простясь с товарищами, Степан Бусыгин взглянул на окопы, на степь, примолкшую за ночь, и зашагал в балку. Часом позже он вышел на контрольно–пропускной пункт, чтобы на попутной ехать на волжскую переправу, толкался среди машин, заглядывал в спущенные окна кабин и нетерпеливо спрашивал:
— Вы на Волгу? К переправам?
— Рад бы подвезти, но разминемся.
— На Дон — пожалуйста… Там у нас делов хватает не меньше, чем в городе.
— Мели больше, — возразил Бусыгин. — Чего же меня в город потребовали? Зазря, что ли?
Шофер высунулся по пояс из кабины, оглядел его с ног до головы и зацокал языком, приговаривая:
— Таких, ваше величество, берут на этажах драться!
— Катись своей дорогой!
— Да, да, высок и силушкой не обделен.
Бусыгин махнул рукой и, наказав регулировщице поймать попутную машину, сошел на обочину дороги и присел на потрескавшуюся от жары землю. Подумал без всякого повода: «Эх, и война долгая, побери ее черти, ни конца ей, ни просвета. Думали под Москвой с врагом разделаться, потурим и — крышка немцу, выдохнется. Тогда я и Лешку уже звал к себе в Сибирь на вольное житье–бытье… Ан не вышло, опять завязался тугой узел… Ишь куда басурманы полезли, в степи, к морю теплому». Степан поглядел себе под ноги, смахнул муравьев, ползших вверх по голенищам сапог, и опять отдался размышлениям. Думал он сейчас о том, как радостно найти настоящего друга, с которым можно в бою переможить и беды, и смертные опасности, но и тяжко, когда судьба разлучает с таким другом. «Ты, Алешка, хоть и успокаивал: мол, человек не песчинка, затеряться не может. Говорил мне: «Птицы по весне через моря и океаны летят, мозоли под крыльями набивают или, как коростели, пехом топают тыщи верст, чтобы вернуться в свое гнездовье… А мы и подавно не заблудимся на путях–дорогах…» Это верно. Но, а все же… Расстались вот — и словом не с кем перекинуться, огоньку никто прикурить не даст».
Кручинясь, Степан облокотился на колени, подпер ладонями голову. Он мог бы просидеть долго, но сзади ктото окликнул озорно:
— Мужик, помог бы слабому женскому полу!
Бусыгин, оглянувшись, увидел Ларису со сломанной рукояткой скребка. Встал, шагнул навстречу и пожал руку так, что Лариса слегка даже присела.
— Мог бы и потише… — без обиняков сказала Лариса и спросила: — Далеко топаешь?
— Все туда же, — неопределенно кивнул в сторону фронта Степан. — А ты как сюда попала?
— Регулирую движение. Без моего флажка, думаю, и весь фронт перепутался бы, — сказала она и поглядела на него в упор. — Чем ты недоволен?
— Доволен, — рассеянно ответил Степан. В душе он все еще переживал разлуку с Алексеем Костровым и, отвечая этим своим мыслям, вслух проговорил: — А-а, нечего тужить — увижусь…