В одном месте откос горы был почти отвесным. Лариса занесла одну ногу вперед, потом, наклонясь, ухватилась руками за голые корневища, и Степан увидел ее длинные, налитые мускулами икры ног… Толчком ударило ему в голову, колыхнулось сердце. Волнуясь, он отвел взгляд…
Потом они лежали. Лежали одни, на продуваемом прохладой взгорке. И с надеждой и страхом думали об одном и том же. Раза два стрекотнула пролетная сорока. Не услышали. Степан вдруг обхватил Ларису, прижал ее к груди, привставая на колени…
Через некоторое время, усталые, изморенные, сели. Оправляя юбку, Лариса сказала просто и строго:
— Что ты наделал?.. Ма–а–ма! — вдруг вскрикнула она и заплакала.
Бусыгин на миг растерялся, боясь, что услышат, но на взгорке млела потаенная тишь, будто ради того, чтобы только укрыть их, и Степан начал огрубело–скрюченными пальцами неловко вытирать с ее щек слезы — крупные и частые.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Костров долго не мог решить, правильно ли он поступил, назначив Тубольцева своим ординарцем. Остроплечий и тонконогий, в хлябающих огромных сапогах, этот солдат производил какое–то странное и неопределенное впечатление. Плутоватое выражение придавал ему вечно прищуренный левый глаз.
Однажды между ними произошел такой разговор.
— Пораскинул я умом, не уживусь в ординарцах.
— Вот тебе раз! Зачем же тогда огород городить? А почему не уживешься?
— Вы молодой, нешто угонишься за вами… особенно в атаке.
— Зачем угоняться?
— Э-э, мил–человек, я хоть и не бывал в шкуре ординарца, а знаю… вроде телохранителя он.
— Ничего, будем ходить спокойнее. Говорят, тише едешь — дальше будешь.
Вроде бы и так, — поддакнул Тубольцев. — Только уговор: подчиняться буду во всем, а слухаться вы должны мне. Потому как в сынки мне годитесь.
Костров рассмеялся и кивнул головой, соглашаясь.
Тубольцев утешливо крякнул.
На следующий день Кострова вызвали в штаб полка. Они шли по суходолу. Светало. Тубольцев плелся позади, громко вздыхая.
— Что это с тобой? — спросил Костров.
— И зачем только женатых на войну берут… — сказал тот упавшим голосом.
— А кто же будет воевать? — подивился Костров. — И разве только молодым, неженатым, кровь проливать?
— Да и молодых напрасно берут, — с ухмылкой продолжал Тубольцев. — Уж лучше бы стариков под огонь, потому что они повидали на своем веку, пожили вдоволь, им все равно когда и где умирать. В бою вроде бы почетнее. Все–таки… пал смертью храбрых!
— Ишь ты какой умный! Старики, значит, под огонь, а молодые к жинке под юбку, — насмешливо ответил Костров.
Тубольцев на это ничего не возразил, посмотрел на Кострова с прищуром глаза, будто одному ему, Тубольцеву, было известно нечто такое, что недоступно другим. Костров, однако, смолчал, ожидая, о чем поведет дальше речь этот и в самом деле продувной человек. «Наверное, шутит. Конечно, шутит, — сообразил Костров, — У него семья большая и потому беспокоится — кто же будет кормить?»
Расспрашивать бойца, однако, не хотел, чтобы не показаться назойливым.
И еще спросил Тубольцев:
— А скажите, товарищ командир, смелость или страх — это как — от природы?
Костров посмотрел на него озадаченно: «Что его так беспокоит? Это не ради простого любопытства. Видимо, боязнь смерти мучает. Ну ясно, не обстрелянный. А дома, наверное, осталась семья, жалеет…» Но Костров опять не решился заговорить о доме, надеялся, выпадет удобная минута — сам поведает.
— Вы когда–нибудь в детстве испытывали страх? — спросил он.
Тубольцев замялся.
— Ну, положим, оставались вы одни в доме… Гудит труба. Или в грозу… молнии полыхают… Боялись?
— Боялся.
— Вот и на войне, — продолжал Костров, — Абсолютно бесстрашных или живущих постоянно в страхе — таких людей нет. Я очутился на фронте с первых дней и видел, что со страха начинал каждый. Потом брала верх привычка. Привычка не трястись, а брать себя в руки. Ведь к смелости приходят через преодоление страха, только так! А кто не привыкал, проще говоря, не взнуздывал себя и оставался настроенным панически, тот легко погибал.
Тубольцев слушал, щуря глаз, будто взгляд его говорил: «Мил–человек, ты вот тут воюешь честно, а твоя жена откалывает номера…»
Отдаленные, кажущиеся без звука выстрелы орудий проредили сумеречный мрак всплесками зарниц, и опять померкло, отчего темнота стала гуще.
— Пишет ненаглядная?
— Кто?
— Да Наталья–то…
— Откуда ты знаешь ее? — Костров даже вздрогнул.