– Значит, ты не хочешь уступить мне очередь, так? – рычал он, а пальцы его рук уже обхватывали мне шею. Я открыл рот, чтобы заорать на него в ответ, но его большие пальцы сильно сдавили мне дыхательное горло.
«Конец». Мои руки бессильно упали на землю, черные круги поплыли перед глазами. «Я умираю». Не было ни сверхъестественного покоя, ни света в конце тоннеля, ни прочего барахла. Только страх и грусть оттого, что я не успел так много.
Моя последняя мысль, самая последняя, была о Лили – я снова увидел ее лицо, каким оно было в самолете, подсвеченное солнцем с заката; вспомнил тепло ее глаз, когда она пришла посидеть со мной во время полета, вспомнил выдержку, с которой она выносила операцию на плоту, ее неприкрытое горе после смерти Маргарет, лукавую улыбку, которая играла на ее губах, когда она шутила. И сразу за этим пришло понимание, которое я не оттолкнул от себя, как обычно, но позволил себе принять: я же люблю ее.
А потом я умер.
Боль прошла, я уже не валялся на берегу грязного, илистого пруда, а, лежа на спине, невесомо скользил по поверхности большого спокойного озера, моргая от желтого света, который струился на меня сверху, сквозь полог из листьев. На берегу мелькали какие-то фигурки. Они были маленькие, детские. Две девочки и мальчик играли – нет, резвились, словно дети воды; их тихий смех ленточками ряби вплетался в воздух. Легкий голубой туман заполнял пространство кругом; он колыхался вокруг детей от каждого их прыжка, и тогда казалось, что это взлетают и опускаются вокруг них полы невесомой белой одежды.
Ошеломленный, я сел и стал озираться, обнаружив, что воды вокруг меня совсем мало, всего несколько дюймов. Водоем окружали деревья. Это были не пальмы, как на нашем острове, а огромные махагони, вроде тех, на которые отец возил меня смотреть в детстве. Я внимательно осмотрел берег, почти ожидая увидеть его там, за стволами деревьев. Мне не было холодно, не было больно, я знал, что должен быть спокоен и счастлив, но ничего такого я не чувствовал. Какая-то мысль пульсировала в уголке моего сознания, не давая мне покоя, словно забытое слово, над которым чем больше бьешься, тем меньше шансов его вспомнить. Я не должен быть здесь, в этом туманном лесу; я должен быть где-то совсем в другом месте, я должен…
И я снова оказался на прогалине между пальмами, словно кто-то потянул меня за ноги так внезапно, что я прошел сквозь воду того озера и вывалился сюда. Я вернулся. Кент был по-прежнему на мне, но уже не сдавливал мне горло своими руками. Вместо этого он повалился на меня и душил меня своим характерным амбре из запахов немытого тела и рыбьих кишок. Когда онемение смерти стало понемногу покидать меня, я попытался его спихнуть. Он не сопротивлялся.
– Лили! Лили! – захрипел я, чувствуя, как что-то пульсирует у меня в горле там, где его едва не раздавили пальцы Кента. Побарахтавшись еще немного, я наконец вылез из-под его бесчувственного тела. Вскочил на ноги – так поспешно, что у меня зашумело в голове, – и захромал к деревьям. После драки я все еще не очень хорошо видел; какие-то песчинки попали мне под веки и царапали мне глазные яблоки, когда я моргал.
Спрятавшись в густом кустарнике, я стал осматривать берег в поисках Лили. Обшарил взглядом стволы деревьев за водой, думая, что она должна быть где-то там, откуда удобно и наблюдать за происходящим, и скрыться, в случае чего. Но ее там не было. Со все нарастающим страхом я повернул голову и стал смотреть в другую сторону, подсчитывая секунды до тех пор, когда Кент очнется и мне самому надо будет бежать.
– Где ты, Лили? – зашептал я.
И тут я ее увидел: скорчившись, спрятав лицо в колени, она сидела за камнем, на котором сохло после стирки белье. Бросив еще один тревожный взгляд в сторону Кента, я покинул укрытие между деревьев и пошел, стараясь держаться от него как можно дальше. Затем, припадая на одну ногу, побежал.
Она показалась мне такой маленькой, когда сидела там, под скалой, согнувшись в три погибели. Приближаясь, я не сводил с нее глаз, словно боялся потерять ее на фоне камней и грязи. Господи, до чего же она худенькая, руки – одни косточки. Почему же я раньше этого не заметил?
Достигнув ее укрытия, я упал перед ней на колени, разбрызгивая грязь. Мне так хотелось обнять ее обеими руками, прижать к себе, сказать, что теперь все будет хорошо, что я никому не дам ее в обиду. Но едва мои пальцы коснулись ее колена, как она вздрогнула и попятилась.
Когда мне все же удалось оторвать ее руки от лица, ужас глянул на меня из ее глаз, из дорожек, промытых слезами в засохшей корке грязи на ее щеках, из сгустков крови, застывших в уголках рта. Целых две секунды прошло, прежде чем она поняла, кто перед ней. А когда все же поняла, нижняя губа ее задрожала и слезы снова навернулись на глаза, и без того красные от плача.