Кент лежал в грязи, лицом вниз. Незачем было даже подходить к нему вплотную, чтобы увидеть кровь, красную, как пищевой краситель, которая заливала его белую форменную рубашку. Я начал считать прорехи – одна, две, три, четыре… кажется, даже пять. И если каждая соответствует ножевому ранению, то Лили права: Кент мертв.
Если она права… Сколько разных концовок можно придумать к этому предложению. Если она права, то я должен повернуть его безжизненное тело с живота на спину, должен коснуться его шеи или запястья в поисках пульса, должен заглянуть в его пустые глаза и убедиться, что мое барахтанье под ним было последним, что Кенту суждено было увидеть и ощутить в жизни. Если она права, то я должен избавиться от его тела так, чтобы никто и никогда не узнал, что с ним случилось.
Лили не ошиблась. Кожа Кента была уже холодной на ощупь, когда я переворачивал его на спину, и не нужны были никакие врачебные навыки, чтобы в струйке крови, стекающей по его подбородку, распознать результат внутреннего кровотечения. Его бессмысленный, застывший взгляд чем-то напомнил мне Терезу, когда та лежала на полу самолета, мертвая. Раньше мне казалось, что, когда человек умирает, его глаза тихо и спокойно закрываются сами собой. С Маргарет так и было. Но оказалось, что люди, ушедшие не по своей воле, выглядят иначе; они как будто навеки застывают в той эмоции, которую им довелось испытать последней.
Одно за другим я опускаю его веки; они, еще влажные изнутри, смыкаются легко, без усилий. Теперь смотреть на Кента становится легче. Присаживаясь рядом с телом на корточки, я ненадолго сам закрываю глаза и делаю глубокий вдох, словно надеюсь, что вместе с кислородом в мою грудь попадет хоть немного вдохновения и я придумаю, что с ним теперь делать. Даже в смерти Кент продолжает создавать проблемы. Когда мои глаза открываются снова, то взгляд сразу падает на ярко-оранжевое пятно в паре футов от тела Кента. Это нож – тот самый, который он мне сначала дал, а потом выбил из моих рук, – вернулся ко мне, словно в ответ на мою немую просьбу.
Лили сидела там, где я ее оставил, прижавшись боком к скале, а голову спрятав в коленях. Когда я подошел, она разогнулась и посмотрела на меня с болезненной надеждой во взгляде.
– Он умер, да?
– Да.
– Я знала, я знала, я знала, – запричитала она.
– Не сходи с ума, Лили. Я позабочусь о нем. – Я опустился перед ней на колени, словно так я мог удержать ее от стремительного сползания в шок. – Никто ничего не узнает.
– Как? – спросила она, но на этот вопрос я не хотел давать ей ответ.
– Не волнуйся. Я все сделаю. Давай-ка мы сейчас отведем тебя в лагерь, обогреем у огня, просушим одежду, а уж потом я сделаю так, чтобы ничто и никогда больше не напомнило тебе об этом дне. – Она начала было протестовать, но устала и выбилась из сил раньше, чем успела сказать что-нибудь существенное.
Вместе мы дохромали до лагеря, выстиранная одежда висела на моем саднящем плече. Но я не обращал внимания на свою боль, зная, что Лили сейчас в разы хуже. Молча мы пришли, молча я раздул тлеющие угли в нашем очаге на пляже. Никто из нас не нарушил это сосредоточенное молчание, даже когда я повел ее к океану мыться и она вскрикивала, потому что в ее свежие ранки попадала морская соль.
Потом я обнял ее, крепко прижал к своей груди, а она плакала, пока солнце стояло высоко в небе, но под вечер, все еще всхлипывая, забылась беспокойным сном. Мне нравилось ощущать, как Лили лежит у меня в руках, нравился вес ее тела. В тот миг я сам напомнил себе весы, которые всю жизнь врали, а потом вдруг, отрегулированные, стали работать, как надо.
Я смотрел на нее, спящую, а когда грохот крови у меня в ушах сменился негромким ритмичным пульсом, положил ее наземь – тихо-тихо, словно укладывал спать ребенка. У меня уже созрел план. Только бы он сработал, и тогда на всем острове не останется ни одной инкриминирующей нас улики.
С ножом в кармане я вернулся на поляну, где лежал Кент: приближаясь к нему, мне пришлось потопать ногами, чтобы разогнать крыс. Подойдя вплотную, я наклонился и приподнял его ногу. Да, это будет непросто.
Я тащил его через джунгли за ноги, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. Кент оказался тяжеленным, точно из бетона, и я стал сомневаться, что мне удастся довести начатое до конца. Где-то через час я уже всерьез подумывал бросить его в джунглях – пусть с ним разбираются жуки и разные мелкие животные. Но я обещал ей, обещал, что обо всем позабочусь…