Дэвид всегда как будто знал, что именно мне нужно. И мне показалось проявлением себялюбия будить его. Вместо этого я взяла сумку, прижала ее к груди, словно малыш – любимого плюшевого мишку, легла, не выпуская сумки из рук, и смотрела на него, засыпая, а свет от костра заполнял рядом со мной пространство, которое обычно занимал он.
После того дня он больше не возвращался в укрытие ни разу. Почему – не знаю, Дэвид не хочет это обсуждать, так что теперь мы с ним словно играем в игру, избегая друг друга. А если все-таки разговариваем, то только о еде или о погоде.
Вот и сейчас, вылезая из старых изношенных шортов, я пытаюсь стряхнуть вместе с ними и чувство, что меня бросили. По какой бы причине он не избегал меня, я ничего не могу с этим поделать, только терпеть. Стягиваю через голову зеленую хлопковую майку, разматываю бечевку, которая держит мои волосы, и встряхиваю головой так, что грязные пряди сосульками рассыпаются по спине. На мне нет ничего, кроме затасканного нижнего белья, когда-то бежевого; с каждой неделей оно все свободнее и свободнее висит на моем теле. Раньше я даже представить себе не могла, что это значит – потерять аппетит; а вот стала убийцей – и узнала. Сунув шорты и майку в мешок для стирки, медленно захожу в океан. Вода, как всегда, божественная. Точно такая, как любили Джош и Дэниел, когда принимали ванну, – теплая, но не горячая.
Нет. Сегодня я о них не думаю. Я кладу мешок со стиркой на большой камень, который торчит в лагуне на мелководье. Вода здесь доходит мне до пояса, и лучше места для постирушек, чем это, не придумаешь.
Простирнув кучку тряпок и разложив их сушиться, я присаживаюсь в воде, стаскиваю с себя трусы с лифчиком и тоже выкладываю их на камень – постираю потом, когда вымоюсь. Раскрываю черную косметичку и шарю в ней, перебирая дюжины пузырьков с разбавленным шампунем в поисках моего любимого запаха – гардении; этот пузырек Маргарет стянула из «Марриотта» недалеко от нашего дома, как раз перед поездкой. Вообще-то она почти целиком вымыла его еще на Фиджи, но это последний запах, который я помню на ней, и потому я приберегаю его до лучших – или, наоборот, самых отчаянных времен. В последний раз я пользовалась им в Рождество, когда Дэвид подарил мне бусы из коралла, и Кент был еще жив.
Я массирую кожу головы – она уже зажила, на месте вырванных волос растут новые пышные прядки, еще короткие, похожие на весеннюю спаржу. Крохотная капля шампуня, которую я выдавила в ладонь, почти не дает пены, зато пахнет умопомрачительно. Я наслаждаюсь деликатным ароматом, который щекочет мне ноздри, и представляю себя в номере отеля – на стенах изумительно уродливые картины, на кровати жесткое покрывало в цветочек…
Я уже готовлюсь смывать шампунь, когда меня охватывает знакомое ощущение того, что за мной следят, и руки сразу покрываются гусиной кожей. Присев в воде, я одной рукой прикрываю себя, а другой стаскиваю с камня свое бельишко. Я знаю, что на всем острове только я и Дэвид, и все же мои глаза обшаривают пляж в поисках чужого.
Я натягиваю почти потерявшие эластичность трусики, набрасываю на плечи бретельки завязанного узлом бюстгальтера. Не беда, что я их в этот раз не постирала, потерпят еще недельку. Оставив на камне другие вещи, постиранные сегодня, бреду к пляжу, борясь с приливом. Не знаю, откуда взялась моя храбрость. Быть может, это и не храбрость вовсе, а отчаянный страх быть снова застигнутой врасплох.
– Эй? Здесь есть кто-нибудь? – кричу я, раздражаясь на себя за дрожь в голосе. – Дэвид, это ты?
Я ступаю на горячий песок, и тут же от деревьев на берегу отделяется мужская фигура. Пронзительный крик уже царапает мне горло, рвется наружу, но тут я соображаю, что это Дэвид.
– Ох, как ты меня напугал! – нервно хихикаю я. – Что, еще белье принес?
Дэвид отрицательно мотает головой – плавно, точно в замедленном кадре – и прячет глаза.
– Нет, я… пришел сказать тебе, чтобы ты была осторожнее. Я утром рыбачил; течение сегодня очень сильное.
– Хорошо, постараюсь. – Ничего не переменилось. Склонив голову набок, я пробую заглянуть ему в глаза. Обычно стоит мне поглядеть на него подольше, и я начинаю лучше его понимать. Курчавая черная прядь падает ему на лоб, а глаза такие синие, что в них можно утонуть.