– У тебя волосы распущены, – бормочет Дэвид вдруг, точно спросонья. Протягивает руку и пальцем обводит группу моих кудряшек. Как же мне не хватало его прикосновений… Жар, исходящий от его ладони, словно притягивает меня к нему, и я трусь щекой о его обжигающую руку. Он делает глубокий, судорожный вздох, отчего мое сердце начинает быстро биться.
– Я так по тебе скучаю, – говорю я, закрывая глаза.
Слезинка выбегает у меня из-под века и стекает по щеке. Большой палец Дэвида повторяет ее маршрут, скользя по влажной соляной дорожке. Я открываю глаза, готовая вновь натолкнуться на ту же стену, об которую бьюсь уже несколько недель. Но я вижу Дэвида… и что-то новое в нем, чего не замечала прежде. Какой-то блеск в глазах, от которого у меня учащается пульс и по всему телу пробегает трепет.
Кончиками пальцев он обводит контур моего лица, и я чувствую легкое покалывание, как будто между его кожей и моей пробегают электрические искры. Его большой палец скользит по моей нижней губе – он соленый от моей недавней слезы. Ни о чем не думая, я подаюсь вперед, мои губы жадно раздвинуты.
Его взгляд мечется между моим ртом и глазами, вглядываясь в их выражение, считывая мое желание. Я же не могу думать ни о чем, кроме его губ на моих губах, его рук на моем теле, о том, как мы растаем друг в друге и забудем обо всем на свете. Все мое тело жаждет этого, вся моя душа стремится к нему, и остается только надеяться, что Дэвид испытывает то же самое. Я протягиваю руку, касаюсь пальцами его бородатой щеки, соскальзываю ниже, вдоль шеи к плечу, и притягиваю его к себе. И тут он застывает. Убирает руку с моего лица и слегка отталкивает меня от себя, ближе к воде.
– Я лучше пойду, – говорит он, откашливаясь. Стыд и отвращение написаны на его лице, и он, повернувшись на пятках, быстро уходит.
«Что это было?» Шлепая ногами по мокрому песку, я бегу к океану и ныряю так глубоко, как только умею.
Волны грохочут надо мной, а я плыву под водой легко, словно всю жизнь только это и делала. Даже когда сила моего первоначального толчка иссякает, я остаюсь внизу, пока у меня не начинают гореть легкие. Мне нравится это чувство. Оно не такое, как несколько секунд назад на пляже, с Дэвидом, не всепожирающее, а очищающее. Может, если я останусь здесь, под волнами, еще немного, то оно выжжет из меня Дэвида? Может, тогда я перестану нуждаться в нем? Как я ненавижу себя за то, что нуждаюсь в нем так сильно!
Я могу задержать дыхание еще на какое-то время, но глубинное течение уже норовит подхватить меня и утянуть к рифам, и я устремляюсь наверх. Вытирая глаза от соли, жалею, что не могу так же легко избавиться от Дэвида.
Торопливо завершив мытье, я начинаю стирать запасной комплект одежды, выколачивая его о камень и натирая песком каждое подозрительное пятнышко. Пошарив на верхушке камня, нахожу последний предмет, который требует стирки. Это штаны Дэвида, цвета хаки. На колене протерлась такая дыра, что моя рука легко проходит в нее, а он все размышляет, отрывать нижнюю часть или нет. Скоро дождется, что она просто отвалится сама собой. Быстро прополоскав ветхую материю в воде, я раскладываю брюки на камне вместе с остальным бельем для просушки. Дело сделано, но возвращаться в лагерь не хочется, и потому я просто ложусь в воде на спину и начинаю смотреть вверх.
С запада надвигается шторм; его приближение уже чувствуется в воздухе. Темные грозовые облака толпятся на горизонте, медленно поглощая безмятежную синеву. На краткий миг я позволяю себе вспомнить Джерри и мальчиков: летом, когда бушует гроза, Джер особенно любит сидеть на балконе под тентом и смотреть на водяные струи, а наши мальчики, единственные из всех детей в округе, в грозу спят еще лучше, чем всегда.
Ставшая уже привычной тянущая боль разлуки снова просыпается у меня в груди, и я напоминаю себе о том, что надеяться не надо. Джерри наверняка уже встречается с другой женщиной, а мои дети зовут мамой ее, к ней бегут с разбитыми коленками, от нее ждут поцелуев, а я для них – просто женщина на фото, что стоит в гостиной на фортепиано, или, быть может, в их детской, на тумбочке у кровати. Я изо всех сил зажмуриваюсь и гоню эти мысли прочь, эти хищные мысли, которые преследуют меня день и ночь, словно гончие. Но вот раздается могучий удар грома, от которого кости начинают вибрировать у меня внутри, и мысли разбегаются, бросаются врассыпную, как напуганные крысы, прячутся по щелям моего подсознания. Гроза уже совсем рядом. Надо уходить.
Запыхавшись, с дрожащими руками, я подбегаю к укрытию как раз вовремя: начинается дождь, я чувствую удары крупных редких капель. К счастью, огонь еще горит. Швырнув в угол кучку мокрого, скользкого от мыла белья, я хватаюсь за навес, который мы сделали специально для защиты огня, и растягиваю его над костром. Успела – дождь начинается всерьез. В иные дни нашего убежища, сделанного из палок, листьев и обрывков плота достаточно, чтобы укрыть огонь от непогоды, а в иные – нет. Разводить костер заново – дело трудное, и мы делаем все, чтобы сохранять и поддерживать тот огонь, который у нас есть, особенно теперь, когда Кент умер. Кент… Мне становится больно от одного его имени, особенно там, где еще не выросли вырванные им волосы. Я выталкиваю его из памяти и начинаю торопливо развешивать наши тряпки на бамбуковом шесте под навесом – пусть посохнут хотя бы немного, пока не началось светопреставление. А то так и будем ходить в мокрых, вонючих тряпках, пока не уйдет муссон и я не постираю их снова.