– Бедняжка. Как она, наверное, мучилась, – говорит Лили и вдруг вздыхает, так сочувственно, что я невольно начинаю злиться на Бет еще больше.
– Не знаю. Поначалу она вообще не хотела ребенка, пока не выяснилось, что она не может забеременеть. И тогда беременность стала ее идеей фикс. Ей приспичило забеременеть, чтобы показать всем, что она может. Что она не хуже других. – Я качаю головой. – Когда ей поставили диагноз, я стал думать об усыновлении ребенка, но Бет продолжала втайне от меня ходить к своему доктору, а потом сказала мне, что если я не хочу быть биологическим отцом ее ребенка, то и прекрасно, но она хочет хотя бы раз в жизни испытать беременность, с моей ДНК или нет, все равно. Наверное, она решила, что раз я не против усыновления, то мне без разницы, если она родит с помощью анонимного донора, какой-нибудь студентки, которой нечем оплачивать учебу. Я, конечно, не ханжа… – Я бросаю на нее долгий взгляд искоса, и она отвечает мне знающей улыбкой. – Но мне никогда не случалось уложить женщину в постель ради одной ночи. Представь, до чего мне трудно было даже представить себе ребенка, рожденного от моего семени и яйцеклетки совсем чужой женщины.
– Значит, ты все-таки согласился? Вы ведь воспользовались донорской яйцеклеткой? – Лили подтягивает к себе колени и кладет на них подбородок. И никакого осуждения в голосе. Вот это я и люблю в ней больше всего.
– Да. Поэтому я не приехал на Фиджи в ту неделю. Был с Бет. – Я умолкаю и ненадолго прикладываю кончики пальцев к векам. Я не хочу говорить об этом, совсем не хочу. – Ей надо было колоть гормоны, чтобы все прошло нормально, чтобы она не выкинула. Она ходила к своей подруге домой – та медсестра, и она ставила Бет эти уколы. От уколов та быстро утомлялась, становилась раздражительной. Она так злилась, что я уезжаю даже на одну неделю… – Я опускаю руки, жду, когда черные пятна перед глазами рассеются, и снова гляжу на Лили. Она внимательно слушает.
– И что же тот звонок? Что она тебе сказала?
Я рассказываю ей все.
– Ей внедрили три эмбриона. Бет должна была продолжать делать уколы, а потом снова сдать кровь, через две недели. На пятый день этого двухнедельного срока я улетал на Фиджи. Она позвонила на шестой. – Мне приходится сглотнуть три или четыре раза, и только после этого я могу продолжать. Лили гладит меня по плечу, в знак поддержки, но не останавливает. Она хочет знать. – Она перестала делать уколы, еще до моего отъезда. Лгала мне, ходила не к Стэйси, а в «Старбакс» или еще куда-нибудь, лишь бы не давать нашим детям то единственное, в чем им отказывало ее тело. – У меня перехватывает дыхание, в горле встает ком, и, не успеваю я опомниться, как слеза уже течет по моей щеке.
– Но почему? Почему она отказалась от уколов?
– Не знаю, – выкрикиваю я, огорченный ее непониманием. – Она говорила, что забыла, но… – Я снова не могу дышать. – Зачем она это сделала, Лили? Зачем?
– Я не понимаю. – Она целует меня в щеку, и я благодарно утыкаюсь лицом ей в плечо. – О, Дэвид, прости меня. Мне так жаль.
– Даже не знаю, почему мне до сих пор так больно, – выдавливаю между двумя всхлипами я.
– Думаю, это потому, что ты горюешь, Дэвид. Нельзя лишать себя этого, ведь только так ты можешь прийти к тому, чтобы простить ее.
– Простить ее? – Я сажусь прямо. – Да разве я смогу ее когда-нибудь простить? Она не просто убила этих эмбрионов; вместе с ними она отняла у меня надежду на отцовство. – От гнева мое лицо пылает, капли пота стекают по шее. – Эти крохотные семена у нее в утробе могли бы превратиться в детей, а она дала им увянуть и умереть, словно растениям без полива. А заодно и выбросила мои мечты в помойку, точно мусор. Хотя нет, – я качаю головой, – не мусор. Бет мусор не бросает.
Лили хочет снова притянуть меня к себе, но я отталкиваю ее.
– Я же не говорю, что ты должен простить ее прямо сейчас. – Она складывает на груди загорелые мускулистые руки и внимательно смотрит на меня. – Я хочу сказать, что это может случиться когда-нибудь. Мне необходимо верить, что если б родные Кента знали, что на самом деле случилось в джунглях, или если б Джерри понял, как мы старались спасти Маргарет, или как мне было одиноко и как я нуждалась в тебе, – Лили помолчала, кусая кутикулу вокруг ногтя, – то они тоже смогли бы меня простить.
– Это совсем другое, Лили. Ты ведь ничего не делала преднамеренно.
Она поджимает губы.
– Отлично. Не хочешь думать о прощении, тогда посмотри на это вот как. Что, если б она не позвонила тебе тогда, перед полетом? Как бы ты себя чувствовал здесь, сейчас? – и она поводит головой, показывая на пляж, убежище и нас в нем.